18:50 

Jack Hyde
увеличение привеса
Название: Руританский словарь
Канон: "The Prisoner of Zenda" (различные версии)
Автор: fandom Black Michael 2014
Бета: fandom Black Michael 2014
Размер: миди (7259 слов)
Пейринг/Персонажи: герцог Стрельцау, Антуанетта де Мобан, полковник Запт, Фриц фон Тарленхайм и мн. др.
Категория: джен, гет
Жанр: постмодернизм
Рейтинг: PG
Краткое содержание: Перед вами — «Руританский словарь», посвященный некогда утраченному, а ныне вновь обретенному роману, повествующему о приходе к власти короля Михаэля I: словарь можно читать с начала до конца, с конца и до начала, по частям, а можно не читать и вовсе.
Примечание/Предупреждения: AU
Для голосования: #. fandom Black Michael 2014 - "Руританский словарь"


Прим. ред. В ваших руках находится издание романа, посвященного важнейшим этапам становления руританской государственности (смерть короля Рудольфа V — восхождение на трон Михаэля I), написанного автором, раскрыть имя которого редакция не может в силу протокольных требований, — и долгие десятилетия считавшегося навсегда утерянным из-за пожара в лавке старьевщика (1969 г.). Вниманию читателя представлены все уцелевшие отрывки произведения, бесспорно знакового для истории литературной мысли Руритании, снабженные выдержками из брошюры к лекции «Фенотип восточноевропейской прозы (на примере руританского романа)» (см. от критика).


I.
Антуанетта страждет после покушения на герцога, осуществленного Генцау.

— ...Руперт! — воскликнула я, охватив дверную ручку побледневшими, застывшими в невыразимой муке пальцами. — Руперт! Прошу тебя!..
Беглец был глух к моим мольбам: свершив черное дело и запятнав себя ужасным преступлением, он бросил меня у двери. Хохот, паясничанье Руперта, сбегавшего по лестнице, вниз, прочь, в пучины безнаказанности, истерзали мою трепещущую душу: грохот его шагов был приговором отчаянному крику сердца, взывавшему к чужому состраданию, но находившему лишь холод, пустоту, забвение старого замка, вдруг обернувшегося склепом моих надежд. Не вспоминая себя от горя, ужаса, страдания, я отшатнулась от двери, твердой, безжалостной, дубовой: тени сгущались надо мной! дыхание безудержно струилось прочь, сковав удушьем! Я видела, как Смерть, иссохшая, хохочущая, словно безумный ворон на ветвях мертвого древа, хищно приподнимает пелену забвения косой и алчно косится на меня глазами, скрытыми под омерзительной средневековой маской чумы. Мой милый, милый Михаэль!.. Ах-ах!..
Горе мое не знало разума, способного постичь его, не ведало предела, способного объять его. Герцог, возлюбленный мой герцог, лежал посреди комнаты: кровь очертила его недвижимое тело, собираясь в черную лужицу подле пронзенного ножом возмездия, несчастного, увечного, овеянного моим надрывным, горестным сочувствием левого бока. Черты, в другое время внушавшие мне восхищение и страх, напомнили болезненную пустоту лиц на гравюрах старых мастеров: желая в последний, завершающий, горестный раз припасть к нему всей нежностью увядшего в отчаянии поцелуя, обрушиться на его грудь случайной щепкой, вымытой стихией на одинокий берег пепла, из которого способна восставать лишь пыль, — желая всего этого, я пала на колени пред бездыханным телом. Вдруг —
— вдруг он поднялся. О, его глаза! Мне не забыть эти огромные и черные колодцы, взывавшие ко мне упреком, брошенным от мертвого живущему. Затем он сдавленно и хрипло прошептал имя — мое! — протягивая ко мне руки, белые, тонкие, вонзенные ногтями в твердь незримой почвы, где он был погребен, скоропалительно и тщетно.
— Нет! — вскрикнула я, отстранившись от наваждения и путаясь в оборках платья, державшего меня, словно в когтях причудливого хищника морей — о нем дряхлеющие от нищеты и тяжких испытаний рыбаки привыкли говорить как о неуловимой «львиной гриве». Дрожа и содрогаясь по милости вдруг охладевшей крови в тонких, анемичных жилах, я наблюдала, как ужасно изменилось лицо герцога, как рухнул он обратно на ковер и застонал. Разве не в этом стоне, очертившем туманный силуэт живой души, вдруг прозвучал нежнейший шепот окрыляющей надежды, влетевшей в мое сердце ласковой голубкой?..
— Он жив! — кричала я, смеясь в лицо носатой чуме Смерти, безудержно откидывая голову и позволяя моим роскошным волосам литься на плечи. — Жив! О, наслаждение! О, дар любезнейшего рока! Врача ко мне, врача!..
Дверца платяного шкафа распахнулась с пугающим, неживым скрипом. Из недр его шагнул тонкий, потусторонний, облаченный в мелово-белый саван юноша: двигаясь, словно механическая кукла, он подошел ко мне, сплетенной с возлюбленным в неизгладимой крепости объятий, и, указав на герцога меланхоличным пальцем, осведомился:
— Это ли больной?..

____________
От критика. В первом из сохранившихся отрывков очевидно влияние художественной прозы Э. А. По, сводимое к его «страшным рассказам». Принцип «единого эффекта», изложенный поэтом и писателем в его статьях о творчестве Н. Готорна, бережно сохранен и автором романа (см. выше), подчеркивая мифопоэтичность (см. мифопоэтика), присущую первоисточнику. Отрывок строится на бинарных оппозициях, свойственных как мифу, так и мифосодержащей прозе: жизнь — смерть, тьма — свет, Антуанетта — герцог; типичными мифологическими образами выступают ворон и голубка; вместе с ними — мертвое дерево как символ Мирового древа (см. Древо мировое). Переход между смертью и жизнью — важный элемент поэтики — отражен в терминах мифопоэтического пространства: лестница, пучины, склеп, могила, платяной шкаф (гроб?). Следует уделить внимание и характерному образу трикстера (Генцау) (см. трикстер) как посредника между мирами мертвых и живых: заметим также, что в некоторых архаических культурах ворон в определенном смысле соотносится с мифологемой (см. мифологема) демиурга-трикстера (см. Е.М. Мелетинский). Неоднозначен в интерпретациях образ врача, явившегося на призыв Антуанетты: большинство исследователей склоняется к присутствию в отрывке ранних элементов фантастического (ср.: Das Cabinet des Dr. Caligari (1920) и сомнамбула), — тогда как некоторые склоны утверждать, что перед нами доктор (Кристофер, Кристоф, Криштоф) Мун, персонаж фольклора, представленный в рассказах нескольких писателей эпохи. Взятые в совокупности, черты поэтики отрывка обнаруживают бесспорное богатство символических структур и дискурсных систем, активное проникновение тела и телесного в семиотическую область. Необходимо также упомянуть аллюзии, присутствующие в тексте отрывка: произнесенное Антуанеттой «ах-ах» видится сходным с использованием междометия в новелле Э. Т. А. Гофмана «Песочный человек» куклой Олимпией — заметим, что мотивы механического, фальшивого, искусственного, примененные ведущим представителем немецкого романтизма [Гофман] для сатирической критики общества, присутствуют в отрывке из руританского романа в несколько иной смысловой плоскости, способствуя созданию гнетущей атмосферы ужаса. Наконец, более чем очевидна отсылка к детективному рассказу А. Конан Дойля «Львиная грива», помещенная автором руританского романа в иной контекст и обретающая новые коннотации.


II.
Рассендил, полковник Запт и Фриц фон Тарленхайм находятся у ложа спасенного, но повредившегося здоровьем и рассудком короля Рудольфа.

...Поднимая со столика при ложе монарха чашку, Фриц, сроднившись видом с молоком, скисшим еще позавчера, поднес стакан воды освобожденному правителю, который, впрочем, в нем нисколько не нуждался, одной рукою растирая усыпанный бисером пота грязный лоб, другою же терзая кисточку подушки, и надрывным голосом все распевая народные куплеты о юном и румяном сливовом деревце, склонившемся к нему завидными плодами, которые он захотел сорвать. Фон Тарленхайм, не справившись с известным произволом чувств, происходившим от лицезрения монаршей особи, чье здравомыслие приказывало долго жить, нервически выхватил из рукава платочек и спрятал в нем лицо, отдавшись патетическим рыданиям и удаляясь в темный угол. Из противного ему угла явился Запт, сурово озирая взглядом развалившегося лицом вниз на столе британца в королевском облачении, который потирал щетину рыжего колеру и находился в диспозиции, склоняющейся к деструктивной меланхолии, что можно было бы — однако не хотелось — ожидать от человека, проведшего немало времени, дрейфуя среди замкового рва холодной и не предназначенной для того ночью.
— Плохо дело, — проворчал полковник. — Ох, плохо дело...
— Что вам нужно?.. — воскликнул Рассендил, так как лежал физиономией в столешницу и уделял внимание щетине именно он, а посреди тесного ложа охотничьего домика все мучился фантазией о сливах его двойник, монарх. — Я вам сказал — и, кажется, устану повторять: с вашей страной мы квиты! Хватит мне купаний, осад ненужных замков и защит алкоголических носителей короны!
— Ах, вечно вы дерзите! — охнул Запт, прохаживаясь по медвежьему ковру и наступая пристреленной добыче на затылок. — Прошу прощения и позволения: кто именно вас усадил на трон? Припоминаете? Кто предоставил вам возможность есть королевскую еду и целовать царских невест? Вы прохлаждались, пожирали баранью ножку и — кто вас знает, Рассендил? — с принцессой Флавией, предположу, не только вздыхали у фонтана, умилительно взявшись за ручки: король же в это время терпел пытки и моральное глумление от ныне умершего братца, сидел в тяжелых кандалах, дышал нездравым воздухом и поддавался лихорадке, которую никто не стал лечить, так как не захотел и не сумел! И что же — вы теперь отправитесь в Британию, наскучившись нашим сугубо ретроградным обществом, а мы на трон посадим то, что вы и сами видите, — сей жалкий слепок с обделенной разумом восковой куклы?.. Как будем жить все мы, если подобное займет престол — как будем выглядеть в глазах соседей и народа, не первый год склоняемого к революции?.. Что скажут маршалы, министры — учителя, торговцы и покупщики? Дети и гувернантки? Махинаторы и шулеры? Весь цвет, вся гниль страны?..
— Какое дело мне! — вспылил британец, породнившись огненностью нрава с шевелюрой и мифичными драконами, которых залихватски рубил мечом Артур, а, может, Ланселот. — Я удаляюсь в мое британское поместье и намерен играть с Раффлзом в крикет! А вы уж сами разберитесь, кто у вас чем повредился — кто, как, чем правит — у кого с чем нелады! Со мной все хорошо, благодарю: долгое ожидание в воде не повредило моих важных функций!
— Наглец!
— А вы — старый дурак!
— А вы — дурак, но молодой!
— Прошу вас, господа!..
— Фриц! Помолчите!
— «Сливовым соком опьянен...»

____________
От критика. В отрывке ощутимо влияние стилистики Н. Готорна и, в частности, произведения «Дом о семи фронтонах», который его автор называл романом «романтическим»: читатель же и сам может раскрыть источник вдохновения по неслучайному употреблению более редкой формы слова «покупатель» — «покупщик», — которая, как он, бесспорно, помнит, встречается в названии одной из глав романа Готорна, а именно, «Первый покупщик» (Н. Готорн. Дом о семи фронтонах. Новеллы / Пер. Г. Шмакова. — Л.: Художественная литература, 1975. — С. 68). Ирония как троп и способ мироощущения для представителей романтической школы находит в произведении американского писателя особое применение: с ее помощью Готорн отрицает как правдивость, на первый взгляд, не вызывающих сомнение утверждений и характеристик персонажей, так и свойственную романтикам подчеркнутую возвышенность стиля, приобретающую пародийный модус.
Главные действующие лица в отрывке представлены исконно романтическими персонажами — король и преданные ему офицеры, двойник (см. мифопоэтика), — однако пафос их речей при обсуждении бесспорно важных социальных (несостоятельность монарха и кризис авторитарной формы правления) и этических (выбор между долгом дружбы и криткетом) проблем оказывается неотвратимо сниженным обилием деталей, увиденных сквозь призму ироничного. Король, невольно уподобившись трагичной судьбе Эммы Бовари (см. Гюстав Флобер), поет на одре смерти пошловатые куплеты, в которых легко угадываются карнавально-народные мотивы (см. М.М. Бахтин), в частности, поэтические обозначения анатомических частей женского тела («завидные плоды» ). Фриц, офицер его величества, — типаж, обязанный проявлять качества истинного воина (мужество, стойкость перед лицом опасности, детерминистское принятие судьбы (см. Виктор Гюго)), — невольно бросает вызов гендерным границам, действуя как человек, в характере которого доминирует анима (см. К. Г. Юнг), что подтверждается цитатой: «...отдавшись патетическим рыданиям...». Голова шкуры медведя функционирует как символ: условное тотемное животное ассоциируется с самой персоной Запта — наступление на собственный (см. тотем) затылок соответствует отмеченному исследователями (см. М. Элиаде) стремлению к уничтожению исторического времени в контексте мифа, означая цикличность, отраженную в фольклорном (см. В.Я. Пропп) мотиве дважды встречающихся на пути граблей.
Образ двойника-Рассендила может быть осмыслен в духе присущей Готорну тяги к тождеству, нивелированию физических и текстовых границ между персонажами: подобно поколениям Джеффри Пинченов, разделивших между собой не только черты характера, но и сходную внешность, Рудольф уподобляется монарху в личностном плане — более того, король в определенной степени отражает стихийную, архаическую, естественно-человеческую (см. Р. Вагнер) сторону Рассендила, в чем можно убедиться на примере нижеследующих элементов текста. Символика рва, ночи, погружения является бесспорно насыщенной архетипичными (см. архетип) мотивами: «погружение» Рассендила в коллективно-бессознательное отнюдь не способствует гармонизации сторон его раздробленной личности, неумело скрытой под социальной «маской», — напротив, пробудив в нем тягу к бунту против социальных норм и устремление к скорейшей половой реализации («долгое ожидание в воде не повредило...» ) Заключение короля в темнице Зенды условно отражает невозможность удовлетворения влечения к принцессе Флавии самим Рассендилом — напомним, что полковник категорически был против и хранил невинность будущей королевы. Огненный цвет волос вполне можно сравнить с определенным преломлением «янь»-начала, устремленного на соитие с началом «инь»: сам же возможный акт между принцессой и британцем обретает бесспорные черты акта космогонического (см. космогонические мифы), так как задействованные в нем особы находятся при власти и, следовательно, в первую очередь причастны к упорядочению окружающего пространства (Руритания), превозмоганию первичного хаоса (анархия, спровоцированная бунтовщиками) и утверждению новых культурных ориентиров. Алкоголизм Рудольфа V можно считать завуалированной отсылкой к дионисийскому началу (см. Ф. Ницше): пробуждение инстинктов соотносится с вызывающим отношением его двойника-Рассендила к господствующей культурной парадигме общества («а вы — старый дурак!» ); упоминание же «слепка» с «восковой куклы» тем больше подтверждает бесконечное перетекание из формы в форму, свойственное мифу. Апелляция полковника к социальным ценностям (мнения «цвета» и «гнили» ) имеет своей целью насильственно включить британца в здравые общественные отношения, на что заезжий путешественник отвечает Запту в сниженном контексте («старый дурак» ), прозрачно намекая на гипотетические трудности, с которыми бы тот столкнулся, окажись перед ним Флавия (см. мотивы плодородности в аграрных мифах).
Помимо вскрытия всех архетипов, заложенных в отрывок автором сознательно и бессознательно, немаловажным будет отметить и внесенную в канву представленного текста тонкую отсылку к персонажу произведений Э. У. Хорнунга о джентльмене-воре А. Дж. Раффлзе, принадлежащих к неороматическому течению вместе с литературным наследием А. Конан Дойля, которому создатель Раффлза приходился зятем: подобным образом достигается во многом опередившая эпоху имитация интертекстуальности (см. инертекстуальность, интертекст), объединившая в одном отрывке исторические (король, полковник, Рассендил) и вымышленные литературные персоны. В определенной степени нам позволительно немного пожалеть о том, что темы лиминального пространства, лиминоида и лиминоидной активности, а также актуальные вопросы теорий Тернера, Фуко и острые проблемы ремистификации, тесно увязанные зарубежными исследователями с фигурой Раффлза, к несчастью, не нашли должного отражения в тексте отрывка: впрочем, желая большего, мы иногда довольствуемся меньшим.


III.
Рудольф V умер — столица Руритании, Стрельцау, охвачена бунтами черни.

Книга первая. Место создает человека

Глава первая. Прибытие в Стрельцау

В прошлом году солнечным майским утром прохожий, рассказывающий эту историю, прибыл на вокзал славной столицы Руритании, Стрельцау.
Ведомый каким-то внутренним чутьем, он двинулся ко дворцу, повторяя извилистый путь королевской процессии. Тот самый путь, которым следовал король Рудольф, стремясь к заветному символу своих прав — короне.
Эта дорога позволяет внимательному путнику, имеющему душевную склонность к рассуждениям, увидеть всю суть Руритании.
Мы, конечно же, не будем утомлять читателя, взявшего эту книгу из чистого любопытства, излишними подробностями касательно устройства и архитектуры Стрельцау, ведь наша цель — рассказать ему о знаменательных событиях, произошедших в тот роковой день.

Глава вторая. Стрельцау с высоты птичьего полета

Архитектура столицы Руритании представляла собой некую смесь современной и средневековой архитектуры. Можно ли представить себе более странное сочетание?
Фешенебельные районы, встречающие путешественника у вокзала и сопровождающие его до самого дворца, могут создать превратное представление о городе. Вся эта роскошь: широкие, пышные бульвары, великолепные дороги, помпезные особняки, — не дает и малой толики представления об истинной сути руританской столицы.
Разве могут эти дома, принадлежащие сторонникам короля Рудольфа, дать приют подлинной силе человеческого духа? Разве может изнеженный ребенок, проведший все свое детство под опекой матери, гуляя с нею по саду или этому широкому бульвару, понять всю несправедливость нашего общества? Можно ли представить, чтобы самоотверженность и жертвенность зародились в этих стенах, снаружи покрытых дорогой штукатуркой, и оклеенных шелковыми обоями изнутри? Нет.
Никогда сострадание к чужому несчастью не зародится в том, кто привык есть с серебряной посуды, смотреться в зеркало с дорогой позолоченной рамой и сидеть на стульях с шелковой обивкой!
Неужели весь Стрельцау — это сплошной ослепительный блеск и ошеломляющая роскошь?
Как мы уже говорили, столица Руритании представляла собой сочетание двух городов, разделенных средневековой стеной.
Внешний город, помпезный и внушительный, город сторонников короля Рудольфа, мы уже описали.
Внутренний же город, не изменившийся еще со времен темного средневековья, был совершенно иным.

Глава третья. На самом дне

Возможно, читателю доводилось и ранее бывать в средневековых городах. В этом случае, когда я говорю о времени постройки самого сердца Стрельцау, он может представить себе обыкновенный средневековый город с чистыми мощеными узкими улицами, скрытыми в тени домов, проникнутый историей, умиротворенный и спокойный. С домами из камня, надежными и основательными, где селятся такие же надежные и основательные горожане, создающие одним лишь своим присутствием уникальный колорит страны.
Сердце Руритании было иным.
Мрачные стены, сложенные из грубых, неотесанных кусков темно-серого камня, грязные извилистые улицы, мощеные булыжниками; на эти улицы с вечно забитыми канавами посередине местные женщины выливают нечистоты, делая это исключительно из необходимости — такая роскошь цивилизации как канализационные системы не добралась до этого богом забытого места, в противном случае мы бы остановились на этом вопросе подробнее.
Если зайти в старый город днем, то можно увидеть все проявления человеческого несчастья: безработных оборванцев, уныло прислонившихся к стенам, и провожающих вас недобрым взглядом; грязных отощавших детей, копошащихся в пыли; усталых женщин, тщетно пытающихся сохранить скромность и благочестие.
Именно в старом Стрельцау, среди мрака, грязи и невежества, появился на свет наш герой.

Глава четвертая. Вождь

Если зайти в старый город днем и спросить у какого-нибудь местного, где родился Лотар, он укажет вам на старый, как и все тут, дом с потемневшими закопченными стенами, пустыми глазницами окон и дверью, держащейся на одной петле, и скрипящей, когда ей удается попасть под порывы нечасто заглядывающего сюда ветра.
В этом доме уже много лет никто не живет. Городские власти поначалу хотели снести его, сравнять с землей, стремясь уничтожить самую память о его хозяине, но потом решили оставить старое здание. Благородство уважает сильного врага.
Как уже догадался читатель, родившийся и выросший в таком окружении человек вряд ли будет обладать знаниями касательно дорогих тканей и вин, литературы и музыки, искусства и архитектуры. Но он умеет сострадать и видеть несправедливость. И всем сердцем желать ее искоренить.
Что же представлял из себя этот странный и непонятый вождь восстания?
К моменту описываемых событий Лотар уже не был юношей.
Невысокий, крепкий, с сильными крупными кистями, Лотар мог бы стать хорошим крестьянином или даже старостой, родись он в деревне.
Но он родился здесь, посреди этой грязи, нищеты и несправедливости.
Поистине, Господь иногда странно распоряжается человеческими душами. Кто знает, как бы повернулась история, если бы Лотар в то время ковал лошадей в какой-нибудь ближайшей деревушке? Увы, мы нам не суждено этого узнать.

Глава пятая. Сердце отверженного

Как мы уже сказали, вождь восстания не обладал ни академическими знаниями ученого мужа, ни манерами аристократа, ни состоянием буржуа. Но так ли это важно, когда в его груди билось настоящее сердце предводителя, сильное и пламенное? Неужели нужно разбираться в политике, экономике, планировании, военном деле и иметь образование, чтобы узреть всю несправедливость общественного устройства?
Все это ложь и происки тайных агентов и прочих недоброжелателей.
Человеку достаточно свободного вечера на собственной закопченной кухне, чтобы вникнуть в суть вещей.
Именно так в один сумрачный, холодный и недоброжелательный вечер Лотар, сидя на кухне, решил, что несправедливому обществу нужны радикальные перемены.
По натуре Лотар был человеком мягким, даже несколько нерешительным. Он не знал, как начать восстание и все ждал сигнала свыше.

Глава шестая. Знак судьбы

В тот вечер ничто не предвещало беды. Лотар сидел в глубокой задумчивости, окруженный друзьями, в убогом трактире. Как известно, большое притягивает малое. Так и к мощному разуму Лотара все стремились менее сильные натуры его соседей и компаньонов.
Мы не будем утруждать читателя описанием этой компании.
Вот сидит Адлар, низенький и плотный, с очками в роговой оправе, плотно сидящими на его красном мясистом носу. Он когда-то учился на аптекаря. Впрок это ему не пошло, но спасло многих от смерти, вызванной отравлением лекарственной микстурой. Судьба сделала Адлара трактирщиком, позволяя наверстать упущенное. Единственный человек из их компании, кроме Лотара, знающий грамоту, он был хозяином этого заведения.
Мартин, находящийся по левую руку от Адлара, был простым горшечником. Никаких других талантов он не имел; поговаривают, впрочем, что он не имел и этого. Но так ли это важно, если Мартин был добр? Он любил всех: детей, стариков, женщин, больных, обездоленных, — большого и открытого миру сердца Мартина хватало на всех. Что может быть важнее?
Рядом с Мартином, прислонив голову к его могучему плечу, спал Стефан. Одни называли его пьяницей, другие указывали на то, что он имел обыкновение поколачивать жену и дочерей, третьи знали Стефана как флюгера и обманщика. Но какое это имеет значение, если он был согласен с Лотаром насчет несправедливости общественного строя?
По лицу же последнего из компании нельзя было понять, каких политических или философских воззрений он придерживается, настолько непроницаемо оно было. Он все сидел, поставив руки костяшками на стол, и неотрывно глядел на Лотара затуманенным взором, приоткрыв рот. Его звали Хейн, и он занимался изготовлением гробов. Ходили слухи, что некоторых своих клиентов Хейн лично склонял к использованию своих услуг. Но какое это имеет значение, если он так смотрел на Лотара?
Внезапно дверь таверны с грохотом отворилась. На пороге стоял запыхавшийся мальчуган, весь перепачканный в пыли, столь характерной для старого Стрельцау.
— Король, — начал было ребенок.
— Здесь нет никакого короля, — спавший до этого времени Стефан нетвердой рукой поднял бутылку и замахнулся в сторону непрошенного гостя, грозя разбить возмутителю спокойствия голову.
Мартин, любящий детей, аккуратно, но твердо остановил было руку Стефана, но потом вспомнил, что также любит и пьяниц, и злодеев, отпустил ее.
— Что случилось, говори, гражданин, — подал голос Лотар. В воцарившейся мгновенно тишине очень ясно и пронзительно прозвучал ответ юного гонца:
— Король умер.
И тут Лотар осознал, что час пробил. И судьба Руритании зависит от него, Лотара, безработного золотаря, единственного сына ветошницы и портового рабочего.
Лотар взобрался на бочку, выпрямился во весь рост, скрестив руки на груди, и обратился к собравшимся с пылкой речью.


Книга вторая. Тьма сгущается

Глава первая. Anagkh

Удивительно, сколько оттенков и чувств способно вложить человеческое сознание в обыкновенное, хотя и пышное, помпезное, обладающее многовековой историей здание.
Фриц фон Тарленхайм, смертельно бледный и дрожащий, растерянно смотрел по сторонам и каждый раз невольно поражался тому, как он за все эти годы не заметил, что хотя королевский дворец и обладает потрясающей способностью наводить тоску, но иногда, как и сейчас, является одним из самых желанных мест в мире.
Все придворные и военные не желали покидать дворец, он, Фриц, не желал покидать дворец, даже полковник Запт не рассматривал возможность выхода наружу.
Едва особо стойкие из обитателей этого вожделенного строения оправились от нервного потрясения, вызванного смертью короля, как донос тайного агента, скрывающегося под именем Адлара, вновь ввергнул их в пучину отчаяния.
Огромная толпа, состоящая из жителей старого Стрельцау, противников безвременно почившего короля Рудольфа и его друзей, шла штурмовать дворец.
Принцесса Флавия, стоически перенесшая смерть короля, не выдержала этой новой напасти, которой подвергли ее небеса: бедняжке сделалось дурно, и ее пришлось унести в опочивальню. Во всяком случае, слухи, дошедшие до Фрица, свидетельствовали именно об этом. И вот сейчас должен был наступить решающий момент в карьере фон Тарленхайма.
В этот переломный, сложный для всех момент командование дворцовым гарнизоном было поручено ему, Фрицу. Иной бы возгордился, радуясь возможности проявить себя.
Что может быть приятнее для молодого патриота, чем возможность защищать свою страну с оружием в руках? Как это горячит кровь, кружит голову, пьянит...
Все больше бледнея, Фриц слушал наставления полковника Запта, который, как выяснилось, отлично разбирался в особенностях боевых построений, использовании артиллерии в условиях ограниченного пространства, тонкостях ведения обороны и многом, многом другом. Как жаль, что полковнику не суждено было применить все эти знания на практике.
Фриц был очень растроган тем, что Запт уступил ему это почетное и славное право командования гарнизоном, оставшись охранять покой принцессы Флавии.
Наконец, полковник исчерпал весь запас наставлений, хлопнул по плечу молодого фон Тарленхайма, и удалился.
Оставшись один, Фриц вздохнул, проверил состояние пуговиц своего новенького мундира и решительным шагом вышел во двор.

Глава вторая. Пушки и булыжники

Расставив своих людей согласно рекомендациям полковника Запта, фон Тарленхайм принялся ждать неотвратимого рока.
В такие моменты многие на месте молодого Фрица предались бы размышлениям о славе, о Родине, о жизни и ее смысле, кто-нибудь обязательно вспомнил бы о девушке-соседке, с которой, возможно, ему больше никогда не удастся свидеться.
Но Фрицу долго ждать и тем более тратить время на подобные размышления не пришлось.
Уже через минуту показались первые восставшие.
Представляет ли себе читатель, как выглядел противник фон Тарленхайма? В отличие от солдат регулярной армии, одетых в одинаковые мундиры, и вооруженных одинаковым оружием, толпа не подлежит унификации. Что угодно может служить мундиром. Будь это хоть вчерашний разорванный сюртук, мясницкий фартук, старая военная форма солдата никому не известной армии. Оружие поражает фантазию даже самого искушенного воина. Мясницкие крюки, тесаки, топоры лесорубов, ухваты, кочерги, сковороды, иногда — в исключительных случаях — ружья и даже старые, найденные в лавках старьевщиков мушкеты.
На привычного к военным порядкам фон Тарленхайма наступал не враг, не солдат, а сам старый Стрельцау, желающий отомстить за предательство и убийство Черного Михаэля, своего единственно достойного и признаваемого правителя.

Глава третья. Черный всадник

Что могло спасти Руританию от краха монархии в тот день?
Нерешительность обоих командиров — бледного фон Тарленхайма и гневного Лотара? Нет, она помогла лишь выиграть драгоценные минуты перед решающим событием.
Толпа, ведомая отважным Лотаром, остановилась на некотором расстоянии от дворца, выстроившись полукругом, одним из самых естественных и инстинктивно понятных построений. Лотар застыл, подняв руку с зажатым в ней огромным двуствольным ружьем, готовясь дать сигнал к атаке. Заходящее солнце окрашивало его в ожидаемо красный цвет, как будто восстание уже было подавлено, и его окровавленный лидер повержен.
Фриц фон Тарленхайм тоже обратился в статую, воздев к небу саблю, и готовясь отдать возможно самый важный в своей жизни приказ. Солдаты неотрывно глядели на него, готовые поджечь фитили пушек по первому же приказу Фрица.
Казалось, еще мгновение, и начнется бойня, какой Руритания не видела.
Внезапно послышался громкий цокот копыт, и на дворцовую площадь влетел всадник на черном коне.
Фриц, узнавший всадника, от неожиданности опустил руку. Один из солдат, наиболее исполнительный, тот самый солдат, которого даже появление восставшего из мертвых не заставило бы отвлечься, запалил фитиль. Толпа затаила дыхание.

Глава четвертая. Герцог Стрельцау

Черный всадник стремительно метнулся к незадачливому пушкарю, и сабельным ударом отсек столь опасный, гораздо более опасный, чем обычно в подобных ситуациях, фитиль.
Толпа облегченно вздохнула.
Кто знает, к чему бы мог привести этот один-единственный пушечный выстрел? Возможно, к революции. Иногда для нее бывает достаточно одного выстрела.
К счастью, мы говорим это с особой искренностью, жителям Руритании никогда не удастся узнать, что было бы, не отсеки Черный Михаэль, герцог Стрельцау, тот злосчастный фитиль.
Обезопасив своих подданных от незапланированных и несанкционированных репрессий, всадник проехал перед строем солдат. Увидев законного правителя Руритании, те попадали ниц, а Фриц фон Тарленхайм, которому падение ниц не полагалось по социальному статусу, преклонил колени.
Когда новый Стрельцау был покорен таким образом, герцог обратился к старому городу. Михаэль помнил, что именно эти люди были всегда к нему наиболее лояльны. И вот сейчас они с оружием в руках стояли у стен дворца. Его дворца. Это было недопустимо.
Герцог пустил своего черного коня в галоп и понесся прямо на толпу, озаряемый багровыми лучами заката. Перед людьми он резко затормозил, высекая копытами коня искры, и остановился, гневный, грозный.
Первые ряды, опознавшие законного государя, не выдержав его взгляда, побросали оружие и пали ниц, как и новый Стрельцау. За ними последовали и остальные.
Плач поднялся над площадью. Старый город просил его простить, просил Черного Михаэля стать его господином и повелителем.
Герцог ограничился парой упреков, брошенных толпе, и удалился во дворец, отдав перед уходом несколько приказов бледному и дрожащему фон Тарленхайму.
Так восстание было подавлено, еще не начавшись. Не было пролито ни капли крови, не было сделано ни одного выстрела.
Что бы ни говорили впоследствии историки сомнительного таланта и сомнительной же честности, но Черный Михаэль, которого они столь яро очерняют в своих, если так можно выразиться, трудах, в один только тот день сделал для Руритании больше, нежели некоторые из ее правителей сделали за всю жизнь.

____________
От критика. Критично очевидным источником влияния на автора является корпус произведений В. Гюго. Полагая первым законом для романтиков, — понимаемых в широком смысле как представителей нового искусства (см. Стендаль), — свободное самовыражение без опоры на единый эстетический образец, Гюго отметил следующее: «элитарная» позиция лишает художника энергии подлинного творчества (см.: В. Гюго. Предисловие к драме «Кромвель», 1827). Последовательно обращаясь в названиях глав из отрывка к широко известным произведениям Гюго (e.g.: «Anagkh», «Сердце отверженного», птичий помет [sic!]), автор руританского романа тем самым подтверждает свойственное французскому романтизму в целом отсутствие стремления к уходу от действительности (см. английский романтизм; С. Кольридж), представив неприглядное «чрево» Стрельцау наряду с королевским дворцом и сделав анатомический надрез на закосневшем руританском обществе с помощью характерного [уже для реализма] приема препарирования социума посредством выбора типичных представителей определенных социальных классов (Лотар, Мартин — Фриц, Запт). По словам классика [Гюго], прекрасное имеет лишь одно лицо, безобразное имеет их тысячу: диалектика безобразия и романтического гротеска обильно и насыщенно присутствует в отрывке — безобразны жизнь в старом городе и нищета как модус бытия народного вождя; не менее отвратно и поведение полковника; etc. Народ (бунтующие толпы) представлен в прогрессивном духе, отражающем его основополагающую роль в историческом процессе (см. К. Маркс, Ф. Энгельс), что оправдывает громкое звание Гюго — «рыцарь свободы», — закрепившееся за ним в веках: образы же правителей — короля, герцога, принцессы — представлены поэтизированным пережитком традиции фольклора (ср.: Вальтер Скотт).


IV.
Герцог, осадив революционеров и наведя порядок в городе, наносит визит принцессе Флавии в ее будуаре.

Акт I.

Просторный будуар принцессы Флавии. Слева дверь, по центру — высокое, занавешенное тюлю окно, справа — большое зеркало со следами пудры, под зеркалом — изящный туалетный столик с рассыпанными по нему драгоценностями и лепестками желтых роз, слева от зеркала и справа от окна — портрет Рудольфа V с траурной лентой, на портрете — муха. Слева от мухи и портрета, столика, зеркала и окна; справа от входной двери — ложе принцессы Флавии, на ложе — принцесса в неглиже. Рядом с принцессой — прикроватный столик, на нем ваза, в ней — увядший букет нарциссов.

Флавия. Ах, цветы увяли... (Достав букет из вазы, томно привлекает его к груди.) Как горько напоминает мне мужчин — расположение их увядает прежде, чем пчела успеет насладиться золотой пыльцой...
(Блуждая ленным взглядом по будуару, подмечает насекомое.)
Флавия. Бедный Рудольф — мухи совсем его засиживают. (Нехотя потянувшись за домашней туфелькой, бросает ее в портрет.) Вот в чем опасность умереть портретом, а не памятником: за голубями решительно никто не станет гоняться с мухобойкой. (Томно) Куда же пропал Фриц?..
(За дверью слышатся шаги.)
Флавия (возбужденно). Он?.. (Про себя) Ничто не может сравниться прелестью с дарами юности, которые подносит гадкий старик Время. (Прислушивается.) Ах, шаги все ближе! Сейчас откроют дверь! Необходимо подготовиться!..
(Схватив вторую туфельку, бросает ее в портрет. Рудольф срывается с гвоздя, рухнув на туалетный столик и угодив в рассыпанную пудру).
Флавия (довольствуясь и тем). Как в духе милого Рудольфа — нос его вечно багровел от возлияний и требует щепотки грима. (Двери) Входите!

Входит герцог Стрельцау. На щеках, руках, одежде — пыль, черный мундир расстегнут, смятая рубашка пропиталась потом, сабля не конца сунута в ножны, белые перчатки сжаты в левом кулаке.

Флавия (обмирая и скрываясь под одеялом). Ах! сколько можно!..
Герцог (удивленно). О чем вы, милая кузина?
Флавия (продолжая глядеть с опаской и закутываться в одеяло). Верите ли, кузен, но с самого утра я нахожу себя в постылом обществе мертвых мужчин! (Кивает на портрет.)
Герцог (скривившись). Не показывайте мне его лицо.
Флавия. Вас мучает радость утраты?
Герцог (бледно). Горечь побед.
Флавия (патетично). Скажите мне, что живы!
Герцог. Я жив. Теперь вы успокоитесь?
Флавия (капризно). Я не это желала услыхать.
Герцог (сумрачно). Все жалобы направьте моему врачу. (Бросает на стол перчатки и подходит к ложу). Я прибыл к вам по делу, которое не терпит отлагательств.
Флавия (блеснув очами и неспешно покручивая локон). Нетерпимость — один из нескольких пороков, которые я готова прощать мужчинам каждый день.
Герцог (немного оскорблено). Я не нуждаюсь в вашем снисхождении.
Флавия (несколько возмущенно). Не думаете же вы, что я буду принадлежать вам вместе с троном, как удобный подлокотник?
Герцог (расстегивая портупею). Какая меткая приставка...
Флавия. Простите?
Герцог. «Под».
Флавия (капризно). Ваши слова ужасно оскорбляют трон!
Герцог. Я вправе оскорблять его.
Флавия. Ах, почему же?
Герцог. Милая Флавия, кому же придет в голову послать себя на казнь?..
Флавия (вдумчиво). Все мы играем в партию со смертью, не желая признавать грядущий проигрыш: когда же наступает время его признать, признать нам нечем...
Герцог (сбросив мундир). Извольте подготовиться.
Флавия. Ваши слова ужасны!
Герцог (подергивая бровью). Отчего же?
Флавия. Я, кажется, не позволяла вам входить в мои владения!
Герцог (обронив монокль, с отчаянием). Флавия!..
Флавия (отдернув простыню). Не это ли вам так хотелось осадить?..
Герцог (пошатнувшись, цепляется за ворот рубашки, взмокшей вдвойне.)
Флавия. Ваши глаза меня пугают!
Герцог (тяжело дыша и багровея). Что с ними не так?..
Флавия (драматично). В них я теряю цвет моей невинности!
Герцог (распаляясь больше). Глаза к этому не имеют отношения!..
Флавия. Мужчины! Вам только бы искать им пищу! Что же — смотрите!.. (Готовится сорвать с себя прозрачный пеньюар.)
Герцог (переходя границу бешенства). Любезная кузина! После долгой скачки и наведения порядка в городе я бы хотел скорее заключить наш королевский брак и наконец позволить себе отдых!
Флавия. Не на мне ли вы решили отдохнуть?
Герцог (зловеще). Кузина, вы принадлежите к числу тех женщин, дружба с которыми способна оскорбить любого.
Флавия. Ах, негодяй!.. (Отвешивает герцогу воздушную пощечину.)
Герцог (побагровев до невозможности, бросается к ней и хватает за обнажившиеся плечи).

Занавес.


Акт II.

Декорации акта I.

Дверь открывается.

Фриц (неуверенно). Я здесь. Пароль — кукушка.
Герцог и Флавия (единогласно). Пошел прочь!..
Фриц (бледнея, задыхаясь и теряя чувства). Так точно!.. (Убегает).
Герцог. Что за болван. (Принцессе). Подпишите здесь.
(Протягивает Флавии бумагу, которую та принимает по иную сторону столика.)
Герцог. И здесь.
Флавия (утомленно). Где вы набрали все эти архивы?
Герцог (вдохновенно). Я готовил их всю жизнь. (Мрачнея) Вы подписались за меня.
Флавия (легкомысленно смеясь). Ах, как неловко! (Томно) Возможно, это знак?
Герцог. Не думаю.
Флавия (утомленно). Что я подписываю?
Герцог (бледно). Смертные приговоры.
Флавия (скучающе). И все?
Герцог. Условия нашего матримониального союза.
Флавия (бледно). Что вы предлагаете?
Герцог. У нас будет один наследник трона. (Переходя на крик.) И никаких, никаких братьев!..
Флавия. Ах, ох.
Герцог. Достаточно. (Спрятав бумаги, потягивается с гедонистическим хрустом в спине и самовольно укладывается на ложе.)
Флавия (любознательно). Так вы готовы?
Герцог (утомленно). Мне нужно отдохнуть.
Флавия (разочарованно, капризно). Хотя бы сняли сапоги.
Герцог. Потóм. (Переворачиваясь на бок, засыпает.)
Флавия (вызывающе). Тогда я сделаю! (Хватается за обувь.)
Герцог (уснул.)
Флавия (трагедийно). Мы доверяем им всю чистоту нашего чувства — и что, прошу простить, имеем мы взамен?.. (Овладевает сапогами.) Нельзя же оставлять их при себе! (Манерно морщит носик.) Что бы сказал Рудольф?.. (Открыв дверь.) Фриц!..
Фриц (прячась за гардиной). Я здесь. Я спрятался.
Флавия (высокомерно). Почистите вот это. (Бросает в него пару грязных сапог и громко захлопывает дверь.)

Голос из-за двери. Мужчины!..

Занавес.

____________
От критика. Парадоксы Оскара Уайльда, которыми, бесспорно, вдохновлялся автор в очередном отрывке, принадлежат к явлению не только социального порядка — критика общества времен викторианства, имевшего одно лишь ханжество вместо устоев, — но и литературного: придание законченности форме, новаторство стилистики и актуализация когниотипов. Парадокс — что это, если не дыхание свежего ветерка среди щемящих сердце мановений стилистических ветвей?.. (В лекции от 11 августа мы называли его именно так — брошюра доступна у распространителей, студентов, на партах и под партами в аудитории). Как можно наблюдать, весь диалог принцессы Флавии и герцога построен на подрыве норм приличия, присущих исторической эпохе: сниженное содержание, однако же, приобретает новое звучание, будучи облеченным в форму изысканного парадокса, — вспомним о «старике Время». Отрывок также глубоко насыщен суггестивным содержанием: увядшие цветы, портрет и муха (яркая делать художественной образности), открытие-закрытие двери и разделение текста на акты; широкое использование двузначности и многозначности отдельных слов и выражений; метафоры живой природы (рассыпанные лепестки цветов как дефлорация); наконец, сабля — символ, отражающий неврозы общества, в котором бессознательное оказывается подавленным моралью и навязанными правилами поведения (см. З. Фрейд).


V.
Фриц и Запт обсуждают происшествие в спальне принцессы.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
Запт, полковник
Фриц фон Тарленхайм, его товарищ
Флавия, принцесса, будущая жена герцога Стрельцау
Черный Михаэль, будущий король Руритании

Действие первое

Явление первое

Ночь перед коронацией Черного Михаэля. Дворцовый коридор.
Запт, Фриц

Запт. Ну и дела.
Фриц. Что делать нам? Как Руританию спасти и наказания избегнуть?
Запт. Ну и дела.
Фриц (в сторону). Ужели он совсем ума лишился? (Громко) Почтенный мой товарищ, пред битвой, к счастию, несостоявшейся, вы меня чудесно подучили, как выстроить солдата, пушку запалить, как ввергнуть в ужас люд из старого Стрельцау. Где же сейчас ваша мудрость?
Запт (запальчиво). И ты, Фриц!..
Фриц (в сторону). Да, верно, так и есть. Рассудок помутился, тронулся умом. (Громко) Признаться, те советы ваши спасли немало жизней. С чего, напомните, вы начали тогда сей славный инструктаж?
Запт. Забудь все то, чему тебя учили.
Фриц. Да, верно, так и есть, забыл. Все тактики и все стратеги мира склонились бы пред вами, о верный друг, полковник Запт. Любого генерала вы бы сбили с толку своим талантом и тонкостью, и остротой ума.
Запт. То верно.
Фриц. Построить всех солдат в каре, а пушки разместить у них в тылу, свиньей поставив. Опасный у вас ум, мой друг почтенный.
Запт. Я опытный солдат, не смей меня учить.
Фриц. Не смею. И опять прошу лишь вашего совета. Что делать нам?
Запт. Есть у меня одна мыслишка. Предупреждаю, вам не понравится.
Фриц. Так поделитесь, не томите душу.
Запт. Сейчас, кто женится на Флавии — король.
Фриц. Прошу вас, поясните.
Запт. Подумал я. Король Рудольф в могиле, Михаэль бесправен, да и много кто его не любит. Тут нужен воин, сильная рука. Тот, кто собой пожертвует, женясь и Руританию спасая.
Фриц (приосанивается). И недурна невеста. Какая уж тут жертва?
Запт. Вы молоды, потом поймете?
Фриц. Что?
Запт (трагично). Я женюсь.
Фриц. Вы?!
Запт. Если не я, то кто?
Фриц. Ну, скажем, я. Я молод, патриот, люблю свою страну, я защищал дворец от тысячной толпы!
Запт. А я — принцессу. Остыньте, друг мой, вы ей не чета.
Фриц. А вы чета ли?
Запт. Что читал?
Фриц (в сторону). Ну ладно, коли так, будь по-твоему. (Громко) Гомера, Цезаря, Руссо, Вольтера, Шекспира, Гете, Уайльда иль Мольера?
Запт. Устав читал. Военный наш устав.
Фриц (в сторону). Бедная Флавия. (Громко) И как же вы, скажите мне, мой седовласый друг, девицы сердце покорить решили?
Запт. Личным обаяньем. Девицы любят в форме молодцов.
Фриц. То молодцов. А вы-то тут при чем? Напомнить мне, как давеча вы из седла упали?
Запт. Конь споткнулся. С любым такое может быть. Торопитесь вы Запта со счетов списать. А я еще повоевать намерен.
Фриц (в сторону). Очевидно, с прачками, как в прошлый раз. (Громко) Готов поставить десять золотых я, что Флавия откажет вам.
Запт. По рукам.
Фриц. И говорите тише, мы к спальне герцога подходим.
Запт. А что мне герцог твой? Рудольфу присягал я, не ему. Умру, не подчинюсь!
Фриц (в сторону). Умрете, коли герцога разбудите. (Громко) Молю вас, осторожнее. Вам уже все равно, а я еще хочу пожить.
Запт. И поживете. Сильною рукою я Руританию спасу, восстановлю былое, все поправлю. Решено, на Флавии женюсь!

Явление второе

Когда Запт говорит последнюю фразу, из опочивальни герцога Стрельцау выскальзывает принцесса Флавия в халате, накинутом поверх ночной рубашки. Фриц, смутившись, опускает глаза. Запт подкручивает усы.

Запт (в сторону). Все слышала, плутовка. (Громко) Ну и как?
Флавия. Вполне.
Запт. Мадам, я рад, что вы свободны от предрассудков.
Фриц. Полковник...
Флавия. Да вам-то что до этого?
Запт. А вот молодой фон Тарленхайм думал, вам это не понравится.
Флавия. Вы еще скажите, что ставки делали.
Запт. Чего греха таить.
Флавия. Неслыханно!
Фриц. Принцесса...
Запт. Мужчины иногда так делают, моя милая.
Флавия. К счастью, не все. У некоторых еще осталось благородство.
Запт. Стерпится, слюбится.
Флавия. Да что вы о себе возомнили?
Фриц. Вы просто не поняли друг друга.
Флавия. Да что тут понимать? Вы шпионили под дверью, делали ставки, обсуждали... нет, это просто невыносимо.
Запт. Принцесса, дорогая моя, вы публичная фигура и должны понимать, что даже вещи, связанные с вашим замужеством теперь являются достоянием Руритании. А что до пари, вы уж простите. Армейская привычка.

Явление третье

Дверь вторично распахивается. На пороге стоит герцог Стрельцау, застегивающий рубашку.

Флавия. Михаэль!

Флавия бросается ему на шею и что-то шепчет на ухо. Лицо Черного герцога приобретает характерное возмущенное выражение.

Михаэль. На что вы изволили делать ставку, господа?!
Запт. Ха. Все в толк я не возьму, что такого непристойного углядела в этом принцесса.
Михаэль. Не возьмете в толк? Ну что же, объяснить готов я. Вы этот видите порог?
Запт. Вижу, не слепой я, что Фриц бы там ни говорил.
Михаэль. И все, что происходит за этим порогом, касается только тех, кто находится внутри. Вам ясно это? А выходок, подобных вашей, я не потерплю!

Запт окидывает взглядом халат Флавии и рубашку Михаэля, начинает понимать.

Запт. Ха-ха. Так вы подумали, мы с верным Фрицем обсуждали... быть не может. А ведь на самом деле...
Фриц (торопливо). ...а ведь на самом деле так оно и было. Простите, добрый герцог, двух вояк великодушно, в казармах набрались они дурных манер.
Михаэль (сквозь зубы). На первый раз прощаю. Негоже коронацию кровавой сценой предварять.

Фриц кланяется и торопливо уводит Запта.

____________
От критика. Критическое освещение наследия Мольера (см. в тексте: ...Мольер) и проблематики классической комедии не входит в нашу специализацию, которая, как можно догадаться из предыдущих выкладок, посвящена мифопоэтике.


...продолжение - в комментариях




@темы: Black Michael

URL
   

Предѣлъ благоразумiя

главная