Jack Hyde
увеличение привеса
Название: Бойня замка Зенды (II)
Канон: "The Prisoner of Zenda" (различные версии)
Автор: fandom Black Michael 2014
Бета: fandom Black Michael 2014
Размер: миди (5667 слов)
Пейринг/Персонажи: герцог Стрельцау, Руперт фон Генцау, Антуанетта де Мобан, полковник Запт, Фриц фон Тарленхайм, Гюнтер и др.
Категория: джен, гет
Жанр: батальная сцена
Рейтинг: NC-17
Краткое содержание: Бой продолжается.
Примечание/Предупреждения: жестокость и насилие, описание любовных сцен
Для голосования: #. fandom Black Michael 2014 - "Бойня замка Зенды (II)"


Часть I
Иметь кишки


— Руперт, — сурово произнес герцог Стрельцау, отрывая сумрачный взор от стеклышка трубы.
— Так точно! — отозвался дерзкий юноша, прищелкнув каблуками недавно чищенных сапог.
— Видите ли кишки?
— Ага, — ответил Руперт, задорно свесившись с зубца стены старинной крепости. Боезапас, который сбросили двое гвардейцев герцога, прежде чем их самих сбросило в ров, не смог достичь желанной цели: виток кишок, пожертвованный Бруно, бывшим владельцем крестьянского двора из десяти коров, двух коз и нескольких десятков кур, пал на карниз и мерно поблескивал на солнце, жарившем живых, рождавшем тяжкий смрад от мертвых и привлекавшем к оным полчища зеленых мух. Не вдохновившись зрелищем, Генцау подкрутил усы, смахнул в ров чей-то обагренный кровью скальп, некстати подвернувшийся под руку, и обратился к герцогу с вопросом:
— Сдается мне, карниз принадлежит одной известной нам особе?
— Да.
Губы стратега дернулись, однако больше он не произнес ни слова, а Руперту было вполне достаточно и предыдущих. Жизнь в осажденной Зенде не радовала ни его, ни гарнизон: хорошей пищи было мало, плохой — излишне много, в шкафах плодилась моль, ночами размножались кошки, выли собаки, пьянствовали слуги, умело укрываясь в погребе от залпов, признанных их отрезвить, — отгулы в лес и деревушку дозволялись одним разведчикам, но из шести отправленных за день вернулись только двое, вскорости скончавшись в лазарете — первый из них от многочисленных колотых ран, оставленных сельскими вилами, второй же от лечения, — словом, битва за крепость лишала многих тех желанных радостей, которые были доступны солдатам Запта, окопавшимся на землях, подотчетных герцогу. Особенно томился их отсутствием Генцау: внимания его ждала свинарка Эльза, шептавшая ему на ухо грубые слова любви, когда он проникал в нее в хлеву, — доярка Магда, которую он ублажил пять раз подряд в коровнике, — наконец, Дора, хохотавшая под ним на свежей грядке, среди подавленных разгоряченными телами овощей. Память подсказывала Руперту немало интригующих картин, однако осуществить их было не с кем, некогда и невозможно: герцог денно и нощно посвящал себя войне, не уважая ни покой, ни сон, ни нужды подчиненных, — со стороны противника летели проклятия, снаряды и мозги — таял запас кишок, а вместе с ним и патриоты — король Рудольф не пожелал есть кашу — вдобавок, исчез юнкер, которого, как поговаривали, во время пьяной дремы выкрала община крыс.
Тяготы быта, впрочем, не влияли на несокрушимый дух гвардейцев, способный пробудиться с новой силой в любое время суток, едва по Зенде разнесется герцогский командный клич, наказывавший возвращаться им к бойницам. Тотчас же старый замок оживал движением и суетой — визжали ножки кроватей, спешно изымались из боков пружины, ломались и трещали кости при падениях с крутых и узких лестниц, но солдаты неукоснительно спешили на призывный зов, — последними же, по обычаю, шли офицеры, охраняя слух на случай, если герцог решит вновь повторить приказ. Последним на посту являлся сам Генцау, так как всегда способен был найти занятие, некстати отвлекавшее от бойни, — чему, конечно же, гневился герцог, источая искры из темных, словно полночь на дне поросшего непроходимой тиной озера, глаз. Образ врага его — полковника — явился перед Рупертом столь же ясно, будто был пойман на мушку верного ружья, готового пробить старческий мозг, разбрызгав все коварство, скопившееся посреди извилин, по свежей утренней траве: высокий, статный, словно столб, находчивый, будто полено, и непоколебимый подобно глыбе, отколовшейся от вековой скалы милитаризма, Запт создавал сети обмана, надувательства и беспардонной лжи, умело обволакивая пропагандой пустые головы своих солдат и не гнушаясь в этом ни единым средством, изобрести которое хватало воображения, бушующего в монолитной черепной коробке. Темные истории о выдающемся стратеге Зенды распространялись в лагере путем устного слова, в окрестностях посредством сплетен, тарабарщины, наклепов, а среде местной интеллигенции землевладельцев с помощью листовок, плакатов и заборных надписей, не говоря о серии заметок в газете, на которые бросал все творческие силы Фриц, имеющий в запасе диплом гимназии и керосинку, коптившую в его палатке по ночам. Пленные недруги, увязавшие в петле кишок или же смытые в ров струей крови, хлещущей со стен, дрожали и бледнели при одном упоминании о герцоге, хватались за сапоги тюремщиков и, покрывая поцелуями подошвы, молили заточить их в самой темной и зловонной каменной дыре, отбить им почки, легкие и печень, даже лишить мужских начал и надругаться над ними кочергой, но не сдавать на милость братца Рудольфа, чья душа, как сообщал им Запт, чернее вместе взятых глаз, мундира и волос. При появлении же темного властителя у трех бойцов случился разрыв сердца — четверо других слегли с апоплексическим ударом, прежде побагровев в лице и заполняя темницу хриплыми, надрывными, беспомощными стонами, — один же, обезумев от близости с архиврагом, вырвался прочь из рук охраны и, не вполне ориентируясь среди тумана ужаса, нашел вечный покой, влетев макушкой в стену. Руперт запомнил этот случай: череп паршивца, надвое раскроенный ударом, некстати брызнул содержимым на его мундир, стирать который было некому — всех прачек герцог отослал в деревню, что единовременно было и нестерпимо, и разумно, — денщик погиб от пули, юнкер же исчез, а самому касаться жидких помыслов солдата Запта не хотелось вовсе...
— Генцау!..
Призыв нельзя было прослушать — в этом не помогли бы ни ладони, крепко прижатые к ушам, ни расстояние в несколько миль, ни прочие бесхитростные трюки, которыми гвардейцы, по неведенью и некоторой простоте натуры, пытались оградить себя от испытаний, неизбежных при герцоге в пору войны. Жертвою зова на сей раз пал боец, которому был вверен чан со свежей кровью: пошатнувшись, он картинно схватился за живот и, рухнув на колени, стал извергать обед, недавно принятый им в общей столовой. Струя хлестала изо рта, не зная удержу: в узкие щели между кладкой заливались куски непереваренной картошки и помидорные ошметки — брезгливо вскрикивали братья по оружию, стараясь оградить себя от неожиданной напасти, — дергались ноги, руки и тела, упрямо стряхивая жидкий послед, — спонтанные метания и крики противились порядку, который сюзерен прежде навел железным кулаком, крошащим, измельчающим, стирающим в безвестный порошок любую брешь в военной дисциплине.
— К вашим услугам! — отчитался молодой нахал, вовремя отступив от свежей лужицы.
— Отправьтесь в комнату Антуанетты и столкните кишки на осаждающих, — отрывистым, командным тоном затребовал от него герцог.
— И что-нибудь еще? — с тщетной надеждой осведомился Руперт.
— Больше заданий я вам не даю.
— В подобном случае, — парировал несносный юноша, — и я вам ничего не обещаю.
Стратег, отдав ему ключ от двери, вновь обзавелся трубой и не сказал ни слова, — Генцау же, напротив, произнес их слишком много и, прищелкнув каблуками, удалился. Далекий лагерь Запта грянул первой канонадой — сбегая вниз по лестнице, ведущей в чрево Зенды, Руперт беспечно кашлянул от пыли, заполнившей проход после прилета в крепость вражьего ядра, когда внезапный и зловещий предмет остановил его: то был сапог — он шевелился без ноги, все отползая на самый край ступеньки, будто бы пытаясь возвратиться в казарму и забыться сном под жестким и спартанским ложем. Присвистнув, Руперт поравнялся с предметом гардероба: сапог, лишенный глаз, но, вероятно, обладающий иным, особенным чутьем, встревожился от близости с ним чужака и вдвое ускорил судороги, — тогда, присев на корточки, пытливый соглядатай любознательно поддел его мизинцем. Дрожь охватила блудный предмет обуви — забившись от подошвы и до голенища, сапог внезапно брызнул полчищем крыс, рванувшихся в убежище: сверкали мелкие, налитые страхом и ненавистью глазки — зловеще изгибались толстые хвосты, — теряясь среди мрака, скаля кривые зубки и толкаясь, крысы бежали прочь от человека, посмевшего вмешаться в их тайную жизнь. Пожертвовав перчаткой, Руперт не удержался и поднял сапог: тусклый свет факелов, бросавших ломаные тени на вековые стены, оттенял иссохшие следы пролитой крови, некогда наводнившей обувь, — так прояснилось без усилий дело о пропаже юнкера. Озвучив скорбный вздох, Генцау выбросил перчатку и продолжил путь в апартаменты Антуанетты, невольно ставшие причиной задержки партии кишок...
...Антуанетта де Мобан, возлюбленная герцога, разоблачалась для того, чтобы омыть себя с помощью таза и кувшина — в замке, кишащем гарнизоном, пользоваться общей комнатой для мытья было небезопасно, равно как и ходить по коридорам в одиночестве, задерживаться в обществе мужчин и, в целом, быть француженкой. Нравы гвардейцев ухудшались вместе с отходом прачек и уборщиц: темные козни множились под ширмой из мундиров — герцог был холоден и мрачен, проводя все время на стене, — устав от неустроенности быта, одиночества и замка, она любила поглядеть на вражий лагерь и события в нем через узкое окно, однако четверть часа тому назад на тот карниз, где раньше располагались ее горшки с фиалками, свалились внутренности, что весьма ее расстроило. Цветы пришлось перенести на туалетный столик, подальше от зловония и налетевших мух: сбросив кокетливое платье, приобретенное еще в Париже, она оставила его на смятых простынях, неспешно обнажилась до самых туфелек и погляделась в зеркало, послушно отразившее рельефы и ландшафты, которыми была богата ее женская природа. Томное чувство подсказало ей объять себя ладонями, при этом воображая всяческое насчет герцога: вот он, вернувшись со стены, уставший, истощенный, — так представлялось ей, — входит в апартаменты и бессильно садится на ее кровать — вот и она сама, желая утешить и взбодрить стратега, устраивается на его коленях, чувствуя оголенной кожей шершавые штаны, — вот пальцы ее, томно и неспешно, скользят по черной шевелюре, собрав с нее всю пыль, — вот наконец он замечает, что на него уселись, — тогда, не ожидая более, она кладет его ладони, обагренные кровью из чана, — так ей казалось романтичнее, — на свои бедра, помогая герцогу понять, что именно ей нужно, и побудить к дальнейшим действиям, — впалые щеки Михаэля при этом, разумеется, окрасятся нежным румянцем — пальцы же сдавят ее талию в объятьях страсти и отправятся на поиски путей к сближению, пока внезапно не войдут в ущелье неги дерзким и стремительным разведотрядом...
...В тот самый миг, когда Антуанетта и вовсе замечталась, дверь открылась, и в комнату ворвался Руперт, покручивая на мизинце ключ.
— Ах!.. — вскрикнула сконфуженная мадмуазель, хватая платье и скрывая под ним левую грудь, однако из-за волнения забыв прикрыть им правую. Румяное лицо Генцау налилось пущим цветом: манящий алый лепесток на сочном бутоне ее прелести освежил давнее желание испробовать на узнице тесной и скучной комнаты свой штык. Впрочем, едва готово было подняться багровеющее знамя, Руперту представилось, каким бы наказаниям подвергнул его герцог, случись ему узнать насчет такого трюка. Вот он, Генцау, связан и поставлен на колени посреди двора — трепещущий, вспотевший и разоблаченный до пояса: злодей Берсонин, криво усмехаясь, берет хлыст и начинает кромсать его бедную спину — с каждым ударом сжимается и глохнет сердце, тончает под веревкой кожа на запястьях, прорываясь первыми каплями крови, туманится ослабший, исчезающий рассудок... Вот он же, но поставленный у бочки, доверху наполненной водой: смеясь и отпуская гадкие шуточки, Детчард хватает его за шевелюру и, раздавив протесты, окунает головой в заплеванную, прелую жидкость — дрожа всем телом, щурясь и натужно удерживая жалкие останки воздуха, он чувствует, как грудь вдруг начинает рвать изнутри, и принимается все пуще извиваться в руках мучителя. А вот и снова он, подброшенный в камеру к пленному монарху, — прохаживаясь взад и вперед от дырки в полу для отправления нужды до тонкой подстилки из соломы, выслушивая стоны, причитания, воспоминания о жизни во дворце, дипломатических застольях, икре и винах, — но, по странности, чувствуя вовсе не жалость к обломку царственного рода, а тягу бить его, душить, пнуть в бок и повозить высокородной физиономией по прутьям, сокрушая скулы и лоб, выдавливая зубы...
— Ну что же вы — входите! — неловко предложила Антуанетта, памятуя, сколько других мужчин может сбежаться на открытую к ней дверь. — Располагайтесь! И не смотрите на карниз!..
Именно это, разумеется, и сделал гость — кишки, сбросить которые его направил герцог, мерно поблескивали в мягких лучах полуденного солнца, заполоняя комнату известным запахом.
— Не знаю, как оно сюда попало, — продолжила смущенная владелица апартаментов. — Обычно у меня такого нет...
— Мадмуазель, — провозгласил Генцау, — имеется ли у вас что-нибудь, чем я могу столкнуть их прочь?
— Ах, право и не знаю, что вам подойдет!
— Что вам самой покажется уместным? Возможно, платье?..
Не тратя лишние минуты на ожидание ответа от слегка обиженной француженки, юный наглец схватился за край платья и увлеченно оторвал его от обнажившейся груди. Антуанетта, не решив, что делать — кричать и звать на помощь или предпочесть приходу помощи то зло, которое и так успело к ней проникнуть, — решила все же лишний раз не подвергать себя нашествию гвардейцев, спросив:
— У вас случилось что-то?
Руперт, украдкой оглядев штаны и убедившись, что штык его не выдает, вздернул назойливую бровь, тем самым дав понять, что не совсем уразумел суть ее речи.
— Кто-то был ранен? — подсказала ему Антуанетта, дрогнув ресницами и указав на потроха.
— Ах, это! — рассмеялся Руперт. — Вы и представить себе не сможете! Герцог, конечно, утаил от вас всю правду — да только сам я видел, как в холле нашей Зенды собираются патриотичные местные жители, готовые пожертвовать кишки для нужд победы над войсками Запта! Позвольте, я вам расскажу, как происходит процедура изъятия кишок: итак, доктор уводит каждого за ширму, где и вспарывает брюхо, — жертва в это время кричит, бьется в конвульсиях, а изредка провозглашает лозунги, — затем кладет кишки в ведро и отсылает с ними солдата, чтобы скорей доставить средство на замковые стены; второй солдат при этом уносит труп и отдает его родне, встречающей героя аплодисментами и драматичными слезами, — некоторые осыпают свежую рану в чреве цветами, собранными по дороге, и просят доктора вырезать сердце, чтобы похоронить его во дворе крепости или же бросить в ров. Поверите ли мне, но точно говорю, что видел одну вдовушку, которая сама решила осуществить почетный ритуал и попыталась вынуть камень из кладки векового замка: ногти ее ломались и срывались, пальцы кровоточили — мухи налипли на лицо умершего, проникнув в уши, забиваясь в нос, — однако пыл влюбленной девы был сильнее! Милая Антуанетта! Мне бы хотелось, чтобы вы любили меня так же — но живого!
Француженка, прослушав повесть с неловким интересом, под конец ее исполнилась тоски. Заранее предугадав подобный поворот, Руперт вздохнул, сделал несчастное лицо, свернул добытое им платье и остервенело хлопнул одеждой по кишкам, чтобы прогнать несносных насекомых. Смрад усилился: стайка негодниц совершенно не желала бросить найденный клад и, отлетая на некоторое расстояние, вновь возвращалась на место прежнего сидения — Генцау продолжал борьбу, однако вскоре понял, что сопротивляться бесполезно, и понадеялся, что в тот момент, когда кишки начнут падение, мухи оставят их сами собой.
— Подайте мне какой-нибудь не нужный вам предмет, — вновь обратился он к хозяйке комнаты.
Неловко оглянувшись, из ненужного Антуанетта нашла лишь саблю, оставленную ей Черным герцогом для дел самозащиты: сабля лежала под кроватью, и пришлось за ней нагнуться — Руперт же в это время смог увидеть немало из того, к чему хотел быть сопричастен. Не вынимая грозное оружие из ножен, Генцау подцепил им ком кишок с той стороны, где он не начал портиться, и с боевым кличем гусар швырнул его на недруга...
...Полковник Запт угрюмо и сурово осматривал закрытые врата: шпионам удалось опустить мост, однако успеть открыть их прежде, чем головы их были размозжены булыжником в руке ночного часового и освоены стайкой голодных крыс, бедняги уже не смогли. Случилось полковнику взглянуть в самую высь, он увидал бы над собою оклеветанного им врага — Черного герцога, который пристально глядел в его макушку сквозь трубу: случись ему напротив, взглянуть вниз, и взору предводителя войска Рудольфа представился бы труп утопшего: однако ни первое и ни второе не занимали всю широту и глубину его мыслительного аппарата. Запт ждал наития — прозрения, способного внушить ему, как же преодолеть стены твердыни, проникнуть в цитадель мятежных сил и вызволить из плена короля, который, как он знал за годы их знакомства, без пищи и вина мог становиться буйным, а в буйном состоянии не так уж и хотелось возвращать его домой. Усы полковника, казалось, шевелились, призывая к себе обрывки мыслей и задумки слов, которые он все пытался сложить в картину, но выходил пока один набросок, сделанный левой рукой, в седле и на полном скаку, — так он себе это представил, прохаживаясь между лужи крови и раздавленным наполовину грызуном. Сердце бывалого солдата чуяло близость разгадки: ключ к неприступным вратам Зенды готов был сунуться в широкую и огрубелую ладонь, когда — откуда ни возьмись! — на голову ему свалились потроха.
— Ядрена вошь!.. — провозгласил стратег Рудольфа Пятого, в сердцах топнув ногой и даже пнув ею лежащую вблизи отрубленную кисть. — Вот пакость окаянная! Фриц!.. Где вы там запропастились?..
Из северного входа штаб-палатки, расположенной посреди лагеря, донесся бледный крик:
— Так точно! Слышу вас! Не могу выйти!..
— Вы мне не заливайте здесь! И так залит!..
— Простите! Что?..
— Залит я! Поможайте мне немедленно!
— Иду! Сию секунду!..
Край штаб-палатки был отвергнут, выпуская Фрица: в точности неизвестно, чем же юный и подающий все надежды офицер был занят в ней, однако многим было ясно, что покинул он ее без штанов — предмет одежды волочился по земле, насобирав грязи, репейника и птичьего помета, и всячески мешая всем попыткам подтянуть его рукой. Дозорным Запта, занявшим гнездо сороки на третьей слева ели, было видно, как герцог на стене поворотил подзорную трубу в иную сторону: Берсонин с Детчардом, стоявшие у крепостных зубцов, напротив, поглядывали на фон Тарленхайма в бинокль и начали разгоряченный спор о расстоянии, масштабах и пропорциях, после чего разоблачились ниже пояса и принялись делать замеры. Предмет всеобщего внимания, щурясь и потирая сверкающую пóтом шею, ступил на мост, доковылял до Запта и салютовал ему, при этом растеряв в штанах останки высоты. Полковник, покосившись на него с непониманием, ворчливо гаркнул:
— Что стоите?..
— Жду ваших приказаний! — отчеканил Фриц.
— Что тут приказывать! Не видите? Я весь в кишках!..
Словив командование на полуслове, фон Тарленхайм сбросил с полковника зловонный груз. Лилово-розовая лента брякнулась на мост, объяв сапоги Запта, которые он поспешил освободить, пиная вражьи кишки, пока они не пали в замковый ров. Фриц, разрешив вопрос штанов, погрозил пальцем хохочущему Руперту и полуобнаженной женщине в окне, и проводил взглядом кишки, упавшие на старый, трехдневный труп, который дрейфовал во рву, распухший и позеленевший. Запт, вызволенный из плена потрохов, тем временем плевался, чертыхался и все подкручивал усы, счищая слизь с белесо-серебристой гривы при помощи широкого платка, — когда над лагерем и лесом, Зендой и окрестностями вдруг разразился грозный, заунывный рев.
— Грюнвальд! — воскликнул Запт, бледнея до вида пораженческого флага. — Фриц! Вот вам приказ: немедленно сопроводите меня в убежище!..
Спеша и спотыкаясь о разрубленные тела атаковавших и защитников, ступая в ничейные мозги, хрустя костями и давя глаза, двое поспешно достигли берега и подбежали к большой сосне, стоявшей справа от штаб-палатки и служившей, с одной стороны, ширмой для определенных нужд, которые могли возникнуть у командного состава, а, с другой, удобной лестницей из веток, взобраться на которую желал полковник, побуждая Фрица толкать его седалище вверх и вперед. Лагерь обуяло волнение: орудуя локтями и давя мозоли, запутавшись в подтяжках и подштанниках, бравое войско короля Рудольфа металось и стенало, напрочь забыв о долге службы, — чему, конечно же, была своя причина...


Часть II
Грюнвальд


...Воды не оставалось — еды не было, надежды также не было. Ползти по лесу, приминая своим телом свежие опята, цепляясь окровавленными пальцами за землю, хворост, мох, глотая воздух иссохшим ртом, с каждой минутой становилось все труднее — собрав останки мужества, молодой Гюнтер, гвардеец герцога, отправленный во вражий лес, натужно продолжил путь. Лагерь казался ему близким и далеким одновременно: грохот пушек гудел в его висках невыносимым эхо, желудок жаждал приобщения к питью — сердце же устремлялось к обществу пусть и врага, но человека, в котором ему строго отказывала чаща. Все было так: посланный сюзереном на разведку, он для начала обрядился в мундир противника, снятый с убитого шпиона, и, замаскировавшись вдоволь, направился в лес через тайный ход от замка, по которому не первый день патриотичные селяне, горящие неистребимой верностью идеям герцога, несли себя, кишки и кровь, жизненно важные для дела обороны. Память о стонах, лозунгах, произносимых сквозь навечно смыкающиеся зубы, поддерживала Гюнтера в нелегком пути сквозь тернии подземной каменной кишки, завесы паутины и колонии раскидистого мха: покинув ход через секретный выход, замаскированный под кроличью нору, он жадно втянул в себя глоток свежего воздуха, отвязал лошадь, приведенную лояльными крестьянами, и осмотрелся в поисках приключений, впрочем, не спешивших валиться ему на голову. Тишь, поджидавшая его среди стволов герцогских сосен, внезапно оборвалась драмой трагедии: едва храбрый лазутчик успел добраться до опушки, откуда вознамерился проследовать в деревню и опросить оставшихся в ней, есть ли среди них еще немного патриотов, согласных завещать себя и потроха для нужд сражения, как на него набросилось двое из трех тех офицеров, которые, отловив местную крестьянку, насиловали ее возле коряги. Самый бдительный из них уже извлек свой штык из тела девушки, кричавшей и бившейся в надрывных судорогах, пока другой все колотил ее прикладом, — итак, первый из встреченных выхватил саблю и метнулся к самозванцу, видимо, решив, что тот задумал войти в долю. Лошадь Гюнтера предусмотрительно дернулась в сторону, однако сухая ветвь пронзила ее глаз: взвившись, животное заржало в агонии истошной боли и, сбросив седока, метнулось прочь, бессмысленно кружа между деревьев. Нога разведчика застряла в стремени: едва заслышав хруст в надломленном суставе, он лишился чувств и, словно обделенная последней волей кукла, волочился за скакуном, встречаясь головою с бревнами, влетая грудью и спиной в пеньки, ломая ребра, отбивая органы и получая прочие мелкие травмы, пока не обнаружил себя брошенным на обочине лесной тропинки, у обрыва, ведущего в лощину. Стирая кровь со лба и медленно прощупав ребра, края которых разорвали кожу и торчали из багровой раны, Гюнтер уделил внимание ноге, которую не чувствовал от самого колена, — безжизненной, надломленной и волочащейся за ним, словно тряпье. Едва дрожащие от страха и брезгливости пальцы юнца успели ухватиться за увечную конечность, как из лесу явился виденный им офицер и в нескольких грубых словах поведал ему историю о том, что же случилось после побега лошади: девица, обманными маневрами заставив их утратить бдительность, вцепилась в ружье и выбила мозги его приятелю — второй дружок, внезапно ослепленный брызгами извилин, не смог очистить вовремя глаза, и дерзкая крестьянка уперлась дулом в его живот и прострелила ему внутренности, — сам же рассказчик чудом увернулся от двух выстрелов и, прыгнув за корягу, отполз от разъяренной девушки, пока она кричала ему ругательства и обещала самолично отрезать ему штык.
Окончив повесть, офицер пожал плечами и сообщил, что все насилие над местными крестьянками запрещено полковником, который бережет их для себя, и потому необходимо избавиться от лишних свидетелей. Гюнтер, заранее предусмотрев подобный ход, решил рухнуть в лощину, скатиться по крутому склону и тем самым скрыться от погони, для чего сделал один большой рывок, однако спасти ногу все же не удалось: яростный, беспощадный удар саблей обрубил ее выше колена, заставив возопить от нестерпимой агонии острейшей боли, побудившей набухнуть жилы и напрячься мускулы, а пальцы — впиться в грязную, сырую землю, сминая ее в комья. Второй удар был бы смертельным для горемычного солдата герцога, если бы офицер его величества не вскрикнул, жалобно и тонко, обрушившись мимо него с кривым древесным суком в шее: покрытая следами от ударов и поцелуев, жертва насилия заполонила угодья Зенды надрывающимся смехом, после чего, пав на колени перед несчастным юношей, нежно поцеловала его в лоб и скрылась в лесной чаще, сказав, что ей необходимо насобирать для маменьки грибы. Вновь брошенный на произвол судьбы, молодой Гюнтер, едва владея ослабелыми руками, снял портупею и перетянул обрубок правой ноги, обильно кровоточащий и угрожающий ему скоропостижной смертью: затем, подняв с земли отрубленную часть, схватил ее и приступил к задуманному — необходимо было обползти лощину, выползти на дорогу и доползти до лагеря, где, пользуясь вражеской формой, потребовать услуг хирурга, который, как он слышал, мог пришить конечность, если с момента ее потери пройдет немного времени и ничего не подгниет.
...Путь в лагерь был нелегким для изувеченного юноши — свежая рана собирала грязь и муравьев, руки немели, сломанные ребра торчали из левого бока, при каждом взгляде вызывая тошноту. Желая отдохнуть, он прикорнул у старой, изъеденной трухой сосны, на время отложив от себя ногу, прижавшись исколоченной спиной к стволу мертвого дерева и безотчетно глядя в голубое небо, видневшееся посреди ветвей: покой был прерван странным звуком — сопя и приближаясь, его источник обернулся приблудным псом, бродившим по лесу в поисках пищи. Они смотрели друг на друга — человек и пес, носитель разума и существо, идущее на свежий запах мяса: животное упрямо созерцало его ногу — в больших бессмысленных глазах все разгорались огоньки, язык свисал между зубов, теряя вязкую слюну, а тело содрогалось предчувствием желанной трапезы.
— Пошел прочь!.. — прохрипел молодой Гюнтер, хватая ногу за ступню и отгоняя ею пса. Негодное отродье все кружило вокруг него, готовясь ухватиться за конечность, впиться в нее и утащить подальше, где никто не помешал бы ее съесть: в тот драматический момент, когда несчастный едва не распрощался с частью себя, вблизи послышался неровный шум шагов, сопровожденный то грубой, то жалостливой бранью, — из-за сосны, спугнув животное, явился ранее не встреченный им офицер Рудольфа, все шатаясь и сжимая в левой руке обрубок правой, отсеченной по самое плечо. Пес вознамерился бежать, однако мучимый болью офицер в сердцах пнул его сапогом: взвизгнув и отлетев, жертва забилась в сильных конвульсиях, после чего затихла и, вероятно, сдохла.
— Вы кто такой? — осведомился новоприбывший, устало утирая пот ладонью отрубленной руки. — Что с вами приключилось?
— Я был ранен одним из ваших офицеров, — поведал правду Гюнтер.
— В лесу?
— Так точно.
— Есть свидетели?
— Нет. Все мертвы.
— Кто мертв?
— Все офицеры.
— Сколько?
— Трое.
— Зачем вы собрались?
— Насиловать девицу.
— Допустим! Вы в какой служите роте?
— В десятой.
— Ложь! — провозгласил тяжелораненый. — Я помню всю ее в лицо, и вашего лица в ней нет! Извольте признаваться: вы — шпион!
— Да, я шпион! — «мать вашу за ногу», хотел было произнести взбешенный Гюнтер, но всякое упоминание «ноги» было болезненно.
— Тогда извольте умереть! Нам вас не нужно!
Выполнить строгий и не знающий пощады приказ юноша был не намерен — к тому же, не дозволено было бросать в живых свидетеля, его раскрывшего, однако и прикончить негодяя было нечем: сабля и прочее оружие лежали по месту неудачного ранения, а рядом не было ни камня, ни ветвей. Впрочем, и офицер десятой роты скитался среди сосен безоружным — оттого пришлось сцепиться в рукопашную: Гюнтер, упрямо закусив губу, пинал вояку óтнятой ногой — тот же хлестал его отрубленной рукой. Стремительно и точно сокращались мышцы — крепчали нервы — зоркие глаза слепили струйки пота, безудержно катясь со лбов, — однако завершающий удар в отчаянном и упоительном сражении двух онемевших воль и изувеченных телес был уготован третьему. Едва пособник Запта влепил слабеющему Гюнтеру звонкую оплеуху с помощью руки, как ветви соседней ели судорожно вздрогнули, словно бы сердце древесины вдруг оборвалось под шелушащейся корой: участники баталии, конечно же, не обратили на поведение растения внимания, однако знаки будущей беды на том не прекратились. Окрестности побоища вдруг зашуршали тихим и зловещим образом — хриплые вдохи сменялись громкими, натужными, сиплыми выдохами —хрустели ветки — содрогаясь от грузных, разрушительных шагов, безвременно валились наземь ягоды, окончив недоспелую жизнь посреди опавших игл. Увы, лишь когда тень, подобная размером главной башне Зенды, накрыла двух солдат, им довелось понять, какой навис над ними страшный рок...


Часть III
Кровь и сосны


Порой свои поистине безграничные силы природа воплощает в одном единственном существе. Вся мощь, вся ненависть к своим же созданиям, вся ярость, весь гнев, всё стремление к насилию и необоснованной жестокости — словом, само биение жизни оказывается в этом случае заточённым в меховую шкуру. Такие существа появляются на свет божий, к счастью, очень редко, что позволяет остальным видам хоть как-то выживать... до прихода следующего Аттилы. Нашим же героям не повезло, ибо жили они как раз в эпоху одного из таких колоссов.
Его звали Грюнвальд, и он был медведем.
Нашему читателю необходимо, вероятно, пояснить, что означало слово «медведь» применительно к Грюнвальду.
Это был настоящий царь леса, господин сосен и владыка горных рек. Под этой бурой шкурой скрывались огромные мускулы, твёрдые как камень, одного удара огромной лапищи этой махины хватило бы на то, чтобы смять шлем руританского кавалериста (что частенько и происходило), когтями можно было пропороть любую броню, зубы были настолько огромны, что не помещались в пасти.
Сейчас же Грюнвальд был голоден. В первые несколько секунд после своего пробуждения этому князю мёда не удалось удовлетворить эту насущную потребность. Он был голодным, он стал злым и голодным.
Горя желанием разорвать и поглотить вместе с костями и потрохами любого, кого он встретит, Грюнвальд с налившимися кровью глазами рыскал по лесу, иногда во гневе сшибая лапищами вековые сосны. Так он и выбежал на небольшую поляну...
Сатанинской, немедвежьей радости князя форели не было меры! Прямо перед ним были двое. Два человека, одетых в руританскую военную форму! Грюнвальд хорошо знал таких людей. Ещё бы: под этими тряпками на них всегда было полно вкусного, сочного мяса.
Огласив окрестности диким рёвом, конунг валежника понёсся прямо к своим жертвам. Один из людей потешно запрыгал прочь на единственной ноге, второй же, офицер руританской армии, достаточно шустро метнулся в кусты. Что его действительно подводило, так это недостача руки — беднягу здорово уводило с выбранной траектории.
Справедливо рассудив, что одноногий от него никуда не денется, к тому же, если из трёх конечностей две — нижние, то и мяса на них гораздо больше, генералиссимус талого снега рванулся к офицеру. В одно мгновение кавалер ордена зубов и когтей подмял под себя руританца, огромными своими лапищами разрывая его спину, вгрызаясь в позвоночник и чавкая рёбрами. Несчастный был ещё жив, когда колоссальная пасть Грюнвальда разверзлась над его головой и с ужасающим клацаньем сомкнулась на ней. Брызнувшие во все стороны мозги офицера окрасили кусты и стволы деревьев.
Гюнтер не дремал. Он понимал, что на одной ноге далеко от владыки дупел не убежит, потому он тихонько подобрался к Грюнвальду и принялся быстро накручивать на ветку ненужную теперь вторую портянку. Когда же дело было завершено, он запалил это грозное оружие и, увернувшись от со свистом летевшего к нему глаза руританского офицера, из последних сил вонзил пылающую смертоносную палицу прямо в нос бича Руритании.
Грюнвальд взревел и понёсся прочь, унося с собой и ветку, и портянку.
Необходимо также пояснить, что означало «прочь» применительно к Грюнвальду.
Теоретически, это означало «куда угодно, лишь бы подальше от этого проклятого места». По несчастливой случайности, как раз на этом пути наш старый знакомый, полковник Запт, разбил свой лагерь.
...Меланхолично покачиваясь и нежно обнимая дерево, взобраться на которое ему помог фон Тарленхайм, полковник обозревал свой лагерь, который стремительно превращался, собственно, в руины лагеря.
Грюнвальд, обезумев от боли, орал совсем уж немедвежьим голосом и носился между пушками, сбивая всё на своём пути, вспарывая животы лошадям, вышибая мозги из руританских солдат, переворачивая телеги и подпаливая биваки.
Со стороны замка Зенда за происходящим внимательно наблюдал через подзорную трубу Чёрный Михаэль, презрительно скривив губы.
Тем временем гроза всего живого, вовсю уже полыхая, умудрился в одиночку уничтожить все продовольственные запасы руританской армии. Часть из них скрылась в объёмистой утробе повелителя леса, часть была покусана или растерзана, а то, до чего не добрались режущие части Грюнвальда, он попросту растоптал.
Руританская конница была уничтожена. Удалось уцелеть лишь тем лошадкам, которые, повинуясь мудрому и первейшему инстинкту — инстинкту самосохранения, в первые секунды нежданного побоища порвали свои путы и убежали искать счастья на бескрайних равнинах Руритании. Остальные же печально лежали, трогательно воздев к небу оторванные головы с пустыми глазницами и беззащитно обнажив кишки из распоротых брюх.
Пехота тоже несла чудовищные потери. Все нижние ветви ближайших сосен были увешаны внутренностями, глазами, мозгами и конечностями. Грюнвальд стремился проявлять как можно больше своей ярости. Тем более, что какой-то кирасир ткнул ему саблей в глаз, так что князь форели уже битый час нарезал круги, искренне не понимая, почему он встречает постоянно один и тот же пейзаж.
Запта, как и всегда, спасла артиллерия.
Два его солдата исхитрились зарядить пушку и даже навести орудие на титана валежника.
Раздался выстрел.
Голову грозного владыки леса срезало начисто. Но даже это не помешало Грюнвальду сделать ещё несколько кругов по лагерю, убить своих мучителей и даже попытаться проглотить пушку.
Полковник Запт соскользнул с сосны, благо, этому способствовали налипшие на неё внутренности, поставил ногу на голову царя леса и гордо заявил в звенящей тишине, что это его трофей.


Часть IV
Постскриптум для ноги


...Устало проведя ладонью по лысеющей макушке, доктор Мржицкий с досадой оглядел последствия прихода к ним Грюнвальда. Раненый солдат, которого он оперировал с утра — и даже вынес из палатки-госпиталя, уложив на изумрудную траву, чтобы бедняга перед смертью увидал чистое небо и насладился песней лесных птиц, — был размозжен роковой поступью медведя, и все труды пошли насмарку, что болезненно сказалось на самолюбии врача. Пожав плечами, поляк, служивший в армии Рудольфа — и имевший большое жалование оттого, что, выполняя завет монарха, щедро отливал бойцам запасы спирта, — стряхнул с рук свежие потеки крови, нашел в кармане яблоко, протер его о простыню и надкусил: восстановив подобным образом тонкое равновесие души, необходимое в работе каждому врачу, Мржицкий небрежно сплюнул косточки, швырнул огрызок в чан с отрубленными членами — конечностями тех, кого он оперировал сегодня, — затем размял пухлые пальцы и приготовился к отпилке у нового больного руки, разорванной напополам вражеской пулей и висевшей на жалком клочке кожи. Впрочем, едва успел он толком приглядеться к увечному плечу, как на плечо его же самого легла другая, слабая, но целая рука. Не потерпев подобной фамильярности, доктор поспешно обернулся и вперил близорукий — пенсне он позабыл в палатке, да так за ним и не сходил — взор в недостойную персону, смеющую отвлекать его от хирургических вмешательств.
— Что вам нужно?.. — категорически отрезал Мржицкий, с неприязнью наблюдая потрепанного, бледного, словно смерть, и пахнущего пóтом солдата из десятой роты, подающего ему гадкого вида отрубленную ногу. — Вы, юноша, не видите? Я занят, занят, занят!..
Пронаблюдав за гостем и уверившись, что крик был не способен отрезвить его, врач раздраженно взмахнул руками, намекая на то, что заниматься этою ногой он не намерен, пока не удалит из прочих тел все остальные. Жест его приобрел тем больший вес в силу того, что лезвие пилы при взмахах и падениях врачебных рук нечаянно вонзилось в горло больного на столе, тем самым надорвав его зубцами и перерубив. Из приоткрытого рта жертвы донесся слабый и клокочущий хрип — пальцы рук натужно скрючились — взор закатился, поднимаясь к той сосне, возле которой находился Запт, и, увлажнившись слезою от прощания с любимым командиром, навсегда потух.
— Ну что это такое!.. — вскрикнул Мржицкий, вынув пилу из горла и размахивая ею перед лицом пришедшего солдата. — Хотите отвлекать врача — вот результат! Нарушили мне очередь!..
Боец десятой роты смотрел на него бледно, держа в руках отрубленную невесть кем и где конечность, и не желая понимать, что у него, у Мржицкого, и без того было немало других забот.
— Что же, — заметил врач после минуты крепкого раздумья, — раз вы пришли, значит, тому не миновать: прошу ложиться на мой рабочий стол.
Вдвоем они столкнули прочь почившего больного, и Гюнтер — боец с отрубленной ногою — занял его место. Омыв иглу и скальпель в небольшом ведерке с кровью, Мржицкий поднял конечность и оглядел ее, натужно щурясь, чтобы определить, возможно ли пришить ее по шву, — когда вблизи внезапно заскулили голосом, не очень-то напоминающим людскую речь. Небрежно оглянувшись, доктор подметил пришлую собаку — худая, истощенная и беспородная скотника могла быть братом или же сестрой пса, сдохшего посреди леса: став на задние грязные лапки, приблудная бедняжка глядела на врача глазами крупными, понимающими, скорбными и будто бы твердящими ему насчет отсутствия еды.
— Чего тебе? — строго, но ласково уточнил врач.
Собака, взвизгивая и не отпуская доктора из плена больших глаз, кивнула лопоухой головой на ногу, сжатую в его руке. Постигнув смысл собачьей просьбы, Мржицкий нахмурился и незаметно поглядел на Гюнтера, после чего перевел взор на впалые, дрожащие бока скотинки, сквозь которые торчала россыпь ребер: трезвый ум подсказывал ему плюнуть на гостью и наконец заняться делом, однако сердце размягчилось от увещеваний и тех ласок, которыми пришелица покрыла его сапог. Чуть дернув крупными плечами и вздохнув, он потрепал беднягу Гюнтера по волосам, стараясь его утешить, — после же, разрубив узел вопроса, бросил конечность псине. Заливаясь лаем радости и благодарности, переполняющей тщедушное от недостатка пищи тельце, собака поглядела на Мржицкого восторженно, покрепче ухватила свежую добычу и удалилась с ней, помахивая окрыленным радостью хвостом.
...Не будем утверждать, пронаблюдал ли герцог за судьбой ноги разведчика, однако же доподлинно известно, что вскоре после этого он вновь сложил подзорную трубу.

@темы: Black Michael