Jack Hyde
увеличение привеса

Глава I. Рассендилы не сдаются
— Когда же вы наконец займётесь чем-нибудь путным, Рудольф? — частенько спрашивала меня жена брата.
Не скрою, большую часть жизни мне удавалось счастливо избегать этих восхваляемых людьми серьёзными скучных дел, только по ошибке называемых путными. Пожалуй, лучше и точнее было бы сказать, что сознательно я их не искал — они сами меня находили.
Нет, я не был каким-то особенным бездельником или абсолютным бездарем. Как и любой другой английский джентльмен, я замечательно владел родным языком и ещё парой-тройкой неродных. Нужно уточнить и здесь, что некоторые из этих наречий было бы нечестно называть совсем неродными, ведь в моих жилах течет и руританская кровь. Может быть, не слишком бурным потоком, не буду горячиться, но тонким ручейком уж точно течет.
Достаточно посмотреть на мои рыжие (ну хорошо, рыжие с проседью) волосы и эльфбергский нос (а вот он совсем не изменился с годами), чтобы убедиться в этом. Иногда наши предки склонны действовать несколько поспешно и неосмотрительно. Впрочем, в своё время это сыграло мне на руку, да и не только мне. Рудольф II спас Рудольфа V достаточно необычным и оригинальным образом. Должен признать, иногда мне кажется, что мой венценосный предок был немного англичанином, во всяком случае, человеком, не лишенным истинно английской элегантности.
Помимо лингвистических способностей, у меня имелись и некоторые таланты, приличествующие офицеру. Так, я всю, ну, или почти всю свою сознательную жизнь был достаточно хорошим фехтовальщиком и ловким наездником, как и подобает майору британской армии.
Я с нежностью в сердце вспоминаю те боевые операции, в которых мне удалось поучаствовать, и своих товарищей, с которыми я проводил дни и месяцы, сражаясь во имя Её Величества и, что не менее важно, поднимая тосты в её честь.
Будучи захваченным в водоворот знаменательных для мировой истории событий, я опять занялся «чем-то путным» против своей воли. Не сказать, чтобы я был совсем уж против. Все эти ранние побудки, верховая езда и фехтовальные упражнения помогают держать себя в тонусе. Но, к сожалению, здесь имеется и досадный побочный эффект.
Во время одной из атак я получил штыковую рану в ногу. Сущий пустяк для кавалериста. Уже спустя месяц я вновь ходил, и только придирчивый глаз заметил бы лёгкую хромоту. Увы, мне не повезло привлечь внимание обладателя именно такого глаза, помимо острого зрения имеющего ещё и чин повыше.
Так майор Рассендил пятидесяти семи лет был окончательно освобождён от военной службы.
Я понятия не имел, как я ещё могу пригодиться своей горячо любимой Родине, да и, признаться, совсем заскучал от безделья. Мне совершенно точно требовалось сменить обстановку.
Врач посоветовал мне отправиться на какие-нибудь целебные воды, с хозяевами которых Её Величество пока ещё не воюет. Я, справедливо рассудив, что воду, в которой водится форель, можно считать тоже по-своему целебной, решил совместить полезное с приятным.
Некоторые говорят, что преступник всегда стремится вернуться на место преступления. Что же, видимо, эта черта присуща всем натурам, склонным к авантюрам. Немного поразмыслив и прислушавшись к голосу моего сердца, я понял, что в прошлый раз вернулся из Руритании без улова. По крайней мере, в рыбном эквиваленте.
Видимо, пришла пора это исправить. Собрав наскоро необходимые для моего хобби принадлежности, я сел в Восточный Экспресс.
Поезд уносил меня всё дальше и дальше от тоскливого Альбиона, и всё ближе к заслуженному отдыху, который должен был вернуть мне прежнюю живость духа и, как я надеялся, пробудить воспоминания молодости.
Руританская форель, берегись, я иду!




Глава II. Прибытие поезда
Находясь на территории Её Величества, я не слишком много внимания уделял геополитическим событиям за её пределами. Признаться, я инстинктивно сторонился этих вопросов по вполне понятным причинам: как и любой другой низложенный монарх (не знаю, в каких выражениях и с использованием каких терминов лучше описать ту историю, когда я имел счастье исполнять обязанности короля Руритании), я испытывал некоторую душевную боль при одном лишь упоминании о моём покинутом народе.
Разумеется, даже я кое-что слышал о том, что в Руритании теперь правит сын Михаэля, но на этом сведения, коими я располагал, исчерпывались. В конце концов, ну что за дело до всех этих вещей скромному британскому рыбаку, которого манит не серебряная посуда, украшающая столы тамошней знати и имеющая обязательным приложением светские беседы, но одна лишь серебристая чешуя горной форели?
На самом деле, не покривив душой, мне следует припомнить и некоторые другие сведения, которыми я тогда обладал.
Год назад Руритания простилась с Чёрным Михаэлем. Хоронили, как я читал, в закрытом гробу. Признаться, до сих пор эта деталь вызывает у меня некую смесь недоумения и сочувствия по отношению к давнему врагу. В конце концов, мы не выбираем нашу внешность. Кроме того, Михаэль I, каким я его помню, обладал замечательной выправкой и вполне представительным видом, да и некоторые дамы были от него просто без ума. Нет, решительно, диковатый взгляд и грозно насупленные брови не являются достаточной причиной, чтобы стыдливо скрывать их за дубовой доской. Сколько же тайн было похоронено в тот день?
А, впрочем, всё уже поросло, как я надеялся, высокой и густой руританской травой. Прошёл год с его смерти и годы – с окончания моего правления. Врагов здесь у меня не осталось, а из сердец моих бывших вассалов, как я успел заметить, уже давно истёрся светлый (с рыжеватым оттенком) образ Рудольфа V (а заодно и Лжерудольфа I).
Я шёл по станции, нагруженный своими скромными пожитками, вокруг сновали простые жители Руритании. Скажу честно, в глубине души я ожидал, что моё появление вызовет некоторый резонанс в обществе. К примеру, вон та почтенная госпожа, которая могла строить глазки ещё моему тёзке, когда он имел удовольствие проезжать по стране, могла бы сейчас упасть в обморок или хотя бы картинно схватиться за сердце, признав во мне своего короля. А пожилой контролер, сделавший отметку в моих документах, мог бы на минуту обомлеть и назвать меня «сир». Чёрт возьми, да всей станции полагалось сейчас опустеть под дружные крики на руританском: «Рудольф V восстал из могилы, спасайся, кто может!»
Этого не произошло. Не могу сказать, что я был так уж сильно опечален тем, что это гостеприимное государство наконец-то решило оставить меня в покое, и дать мне почувствовать себя обыкновенным путешественником, который приехал сюда исключительно ради рыбалки. Где же эта известная руританская невозмутимость была в прошлый раз?



Глава III. Рудольф VI
Устроив свой поистине спартанский быт в одной из гостиниц славного Стрельцау, я лишь самую малость позволил себе передохнуть с дороги (как ни крути, а годы своё берут) и следующее утро встретил уже на рассвете и с удочкой в руке.
Удовлетворив свои рыболовные потребности (по крайней мере, на сегодня), я прилёг отдохнуть, прислонившись спиной к одной из гостеприимных руританских сосен, которая, казалось, росла здесь только для того, чтобы давать приют усталым рыбакам.
Я лежал, блаженно закрыв глаза и представляя, как крупная (для своего вида) горная форель одна за одной поднимается по водопаду, добавляя энергичными движениями хвоста ещё больше брызг. Одна рыбка, другая, третья… Остальное я плохо помню, потому что приблизительно в этот момент вашего покорного слугу сморил сон.
Меня разбудили голоса. Два мужских голоса, принадлежащих, несомненно, руританцам. Мысленно награждая моих непрошенных гостей нелестными эпитетами, я нехотя приоткрыл глаза. Взору моему предстала презанятная пара, пробуждающая самые яркие воспоминания. Признаться, я и ожидал встретить старых знакомых. Руритания, будучи страной с солидной историей, богатой на события и выдающихся выходцев, обладала, тем не менее, печально малой территорией. Вряд ли у меня был хоть один шанс избежать встречи со старыми друзьями. И врагами.
Тот, что постарше, почти мой ровесник, имел круглое лицо с безвольным подбородком, вечно испуганные глаза и монокль. Надо сказать, это был, пожалуй, единственный человек, на лице которого это устройство смотрелось настолько инородно. Любопытно, что монокль, казалось, был со мной солидарен, потому что так и норовил выскользнуть из-под брови Фрица. Да-да, это был мой старый знакомый. Я уже собрался было подняться и обнять фон Тарленхайма, как предательский окуляр, сочтя сцену чересчур сентиментальной, разрядил обстановку, покинув предназначенное ему Фрицем место. Покрывшись пятнами стыда, тот наклонился, чтобы перехватить беглеца, пока тот не отправился в плавание по местной речушке.
Спутник Фрица, доселе хранивший молчание и тем самым не привлекавший к себе особого внимания, цокнул языком и закатил глаза. Тёмные, практически чёрные глаза.
По спине у меня самым неподобающим образом пробежали мурашки. В дальнейшем я списывал сей досадный факт на водящихся в коре сосны муравьёв. Они наверняка имели место быть.
Передо мной стоял Чёрный Михаэль! Юный, ещё без монокля и неизменной сигареты, но Михаэль. То же лицо, та же стать, тот же рост. Хотя, возможно, с ростом я погорячился. Парень был несколько ниже. Ну да ничего, на вид ему было лет 18-19. Ещё вытянется. Ах вот ты какой, нынешний король Руритании.
Тем временем Его Величество, встретившись взглядом с неловким Фрицем, негодующе изогнул бровь, начиная багроветь от гнева. Точь-в-точь как отец. Я не удержался и фыркнул.
Холодно изучив меня, юнец, сочтя, что над ним самым неподобающим и возмутительнейшим образом насмехаются, решил добавить своему облику ещё больше солидности. Разумеется, какое-то внутренне чутьё подсказало правителю, как именно он должен действовать.
Рудольф, послав мне ещё один ледяной взгляд, извлёк серебряный портсигар, не лишенным элегантности жестом достал оттуда сигарету и изящно закурил. Должен признать, представление было настолько прекрасно разыграно, что я готов был восхититься. Возможно, даже выразить свой восторг в словах. На моей памяти, лучше подобный трюк проворачивал один лишь Берсонин (интересно, где он теперь?).
Всё испортил тот прискорбный факт, что сигарета, зажатая в зубах юнца, лишь усугубила его сходство с оригиналом. Я всеми силами старался сдержать смех, мужественно не замечая выступающие на глазах слёзы. У защитника Руритании, надо сказать, слёзы тоже наворачивались, потому что только что он попытался продемонстрировать трюк с выпусканием дыма из ноздрей. Не слишком удачно.
Наконец призвавший монокль к порядку Фриц с самым серьёзным видом выпрямился и с непрошибаемой, как ему казалось, важностью заявил:
— Ваше Величество, перед вами майор Рассендил.
— В отставке, дорогой Фриц, в отставке, — добавил я, и тут же склонился перед Его Величеством в изящном, насколько мне позволяла спина, полупоклоне.
Рудольф, не вынимая из зубов сигареты и стоически перенося сопутствующие трудности, важно кивнул, а потом, видимо, сочтя, что облик государя должен быть не таким чопорным, протянул мне руку.
— Рудольф VI, король Руритании, — сиплым баском зачем-то поведал юноша.
После обмена любезностями, во время которого юный Рудольф, нужно сказать, держался с комичным достоинством (уверен, комичность со временем пройдёт, оставив лишь подобающее достоинство), генерал фон Тарленхайм, а по совместительству и советник (здесь, признаться, тоже было очень трудно удержаться от смеха), предложил нам всем вместе поужинать.
Что дурного может быть в совместной трапезе со старым другом? Я согласился.
За ужином мы много говорили, я рассказывал про особенности рыбной ловли, свою жизнь в Англии, военные операции, в которых мне довелось принять участие, про полевые госпитали, да и много ещё о чём. Юный Рудольф слушал меня с плохо скрываемым восхищением.
В ответ же мне удалось услышать историю битвы за Зенду, так сказать, из первых уст. Не могу не заметить, любовь полковника Запта (ныне, к сожалению, почившего) приврать передалась и к его преемнику.
Увлекательная беседа и льющееся рекой вино нас изрядно утомили, и я даже не помню, как уснул в тот вечер.



Глава IV. Дежавю
Проснулся я оттого, что кто-то плеснул мне в лицо ледяной водой. Фриц фон Тарленхайм действительно был верным последователем полковника Запта. Иногда в такие минуты мне хотелось откопать старого вояку и хорошенько с ним потолковать, прежде чем закопать обратно.
Впрочем, обеспокоенное, бледное лицо Фрица не могло не привлечь моего внимания. Советник дрожал, алые пятна покрывали его в остальном бескровные щёки, взгляд блуждал, — одним словом, весь вид фон Тарленхайма выдавал крайнюю степень нервного возбуждения.
— Что произошло, генерал, — я поинтересовался нарочито лениво, понимая, что вне зависимости от моего желания Фриц сейчас поведает о предмете своего беспокойства.
Дрожащим голосом второй по значимости государственный муж Руритании выпалил:
— Король Рудольф исчез!
Мне очень неприятно сознаваться в этом неподобающем для англичанина, майора (хоть и в отставке) армии Её Величества, поступке, но я, невзирая на головную боль, громко расхохотался. Я смеялся долго, из глаз моих лились слёзы, лицо, как я чувствовал, покраснело, рёбра нещадно саднили, но я всё не мог остановиться.
Фриц печально взирал на меня, терпеливо ожидая, когда я успокоюсь. Признаться, его вид, столь идентичный тому, который он являл при пропаже предыдущего короля Рудольфа, лишь усугублял положение.
Сквозь смех я позволил себе ещё одно небольшое удовольствие:
— Дорогой Фриц, уж не хотите ли вы и в этот раз воспользоваться моим потрясающим сходством с королём? Должен заметить, мне уже заранее нравится ваш план, правда, вы не учли одной небольшой детали. В лучшем случае, я могу сойти за тень дяди короля. Если вы подыщете простыню подходящего размера, я к вашим услугам. Вам чертовски повезло, что мне уже доводилось играть пьесы Шекспира в школьном театре.
Унылое выражение лица Фрица смягчило бы и каменное сердце. Вероятно, среди его настольных книг не было томика великого драматурга. Культурные различия иногда играют против нас.
Отсмеявшись, я подошёл к бедолаге, обнял его за плечи и сказал:
— Не волнуйтесь, господин советник, найдём мы вашего короля. Как вы помните, у меня уже есть некоторый опыт по поиску венценосных особ. Для начала предлагаю заглянуть под стол…
К сожалению, ни под столом, ни под диваном, ни за дверью Рудольфа не оказалось. Я даже приподнял каминный коврик, под которым юноша мог бы скрываться, с учётом его телосложения, но даже под ним была лишь пыль. Не было Рудольфа и в тёмном и сыром погребе, куда Фриц боязливо спускался, держа в вытянутой руке свечу и брезгливо сморщив нос. Осмотр верхних помещений также показал полное отсутствие в них монарших особ.
Дело принимало неприятный оборот. Фриц тускнел на глазах. Наконец, он сдался. Ещё раз взглянув на меня взглядом щенка, который только что своими действиями привёл дорогой персидский ковёр в негодность, он подытожил:
— Нужно вернуться во дворец и сообщить об этом королеве Флавии.
Флавия. Моё сердце забилось чаще, чем мне бы этого хотелось в тот момент. Как давно это было?..



Глава V. Флавия

Когда я ехал во дворец, будучи в неведении касательно моей грядущей судьбы, руританская природа, которую я имел тогда ещё неудовольствие наблюдать, показалась мне чужой, враждебной. Какие-то голые скалы, имеющие совершенно неживописную форму, словно бы обгрызенные, отколотые резцом неумелого скульптора, обработанные вчерне, серые, тоскливые, отталкивающие. Я ехал и ужасался, как Руритания может давать миру столько живописцев, музыкантов и писателей, если их окружают эти чудовищно уродливые скалы.
Что скалы… А как же деревья? Искорёженные, страшные, лишенные в большинстве своём нижних ветвей, они вселяли в сердце невольного зрителя лишь тоску и уныние. Что же произошло в этом лесу? Какая неведомая сила могла сотворить подобное с вековыми соснами? Я бы мог заподозрить какую-нибудь дикую, чудовищную по своей сущности и мощи силу стихии. Или же, находясь в известном поэтическом настрое, предположил бы, что здесь произошла очередная битва между титанами, или, быть может, сам Тор опробовал единожды свой Мьёльнир.
Помнится, Фриц, выслушав излияния моей мятущейся души, одарил меня скептическим взглядом, и поведал об одном крупном и чрезвычайно агрессивном буром медведе, которого жители окрестных деревень (те, которые еще оставались к тому времени живы, иными словами, не были съедены царём леса) прозвали Грюнвальдом.
Эта история, особенно подкреплённая массивной головой повелителя форели, которую я лучше всего запомнил из всей обстановки охотничьего домика, произвела на меня сильнейшее впечатление.
С трепетом ожидал я и нашей встречи с королевой. С каждой минутой, что быстрые руританские кони несли нас к Стрельцау, волнение всё больше и больше охватывало меня. Мыслимо ли такое представить: поджилки самым натуральнейшим образом тряслись, пальцы, сжимающие поводья так сильно, что костяшки побелели, немилосердно дрожали, пульс как-то совсем неприлично частил. Если бы кто-нибудь из сослуживцев увидел майора Рассендила в эту минуту, он бы поднял его на смех. Ветеран, проведший в окопах (ну хорошо, не в окопах, а в седле; но я всегда отмечал, что выражение про окопы имеет больше трагического драматизма) полжизни, волновался, как юнец перед встречей с возлюбленной.
Возлюбленной, да. Интересно, как она примет меня, спустя столько лет? Как повлияли на неё два брака? Узнает ли она в немолодом прихрамывающем англичанине свою давнюю любовь, за которой она бы, не колеблясь, последовала в Британию, если бы чувство долга и происхождение не обязывали её, тогда ещё принцессу, остаться в Руритании?
Или она оттолкнёт меня, испугавшись морщин, седины и хромоты? Никогда ещё я не чувствовал себя настолько старым, потрёпанным, неуместным рядом с женщиной.
В моей душе долгие годы трепетно хранился светлый и невинный образ юной Флавии, прекрасной и нежной, как руританский цветок. Не думаю, что она сильно изменилась с тех пор. Наверняка, она оставалась всё такой же светловолосой, с гладкой, полупрозрачной кожей и огромными, поистине бездонными глазами.
А что, если она изменилась? Что, если та прекрасная девушка, всегда готовая помочь, проявить сострадание, такая мягкая и нежная снаружи, но обладающая несгибаемым стальным стержнем внутри, исчезла? Что, если потеря двух мужей её ожесточила? Да и каким должно быть сердце женщины, чтобы не очерстветь после стольких жизненных невзгод?
Нет, это просто невозможно, та Флавия, которую я помнил, безвозвратно ушла, сгинула, растворилась в пучине всех этих политических интриг, которые её окружали столько лет.
И вот теперь, когда у меня, казалось бы, появилась возможность ещё раз увидеть принцессу (а теперь уже королеву) Флавию, теша себя робкой надеждой, что существует ещё крохотный шанс встретить её прежней, предлог для визита был самый неподходящий.
Что я ей должен сказать? «Ваше величество, я майор Рассендил. Помните такого? Я ещё много лет назад приезжал к вам в Руританию половить рыбки, встретил по пути короля Рудольфа, мы выпили, а затем я его потерял, да так хорошо, что всей страной потом еле нашли. Вы не поверите, я повторил свой подвиг. Мне готовить грудь для медали или для расстрела?»
Когда мы наконец, прибыли ко дворцу я был уже окончательно измотан мыслями о Флавии, о былом и грядущем, и несколько раз внутренне порывался уйти. К чести моей сказать, я каждый раз себя одёргивал, повторяя, что мои личные чувства не должны быть замешаны в таком важном деле как благополучие Руритании. Пожалуй, мне следовало по примеру принцессы Флавии исполнить свой долг, а потом возвратиться на Родину и предаться там меланхолическому унынию. А что мне ещё оставалось, если я в свои пятьдесят семь лет уже начал рассуждать, как герой женского романа?
Наконец, запыхавшиеся, насквозь пропахшие конским потом, мы практически ввалились в кабинет к её величеству королеве Флавии.
Прекрасный образ не померк! Отдуваясь и машинально приводя себя в более-менее приличествующий событию вид, я отмечал, что на этом красивом лице, которое практически не тронуло время, живут всё те же огромные, глубокие, как Английский канал, глаза. И эти самые глаза, окруженные лишь лёгкими намёками на первые морщинки, впрочем, придававшие их обладательнице ещё больше очарования и странно притягательной ироничности, сейчас внимательно изучали непрошенных гостей.
Я чувствовал себя мелкой и ничтожной букашкой, которую сквозь стекло микроскопа штудирует светило науки. Казалось, вся моя судьба, вся будущая жизнь зависит от того, к какому биологическому виду я буду отнесён обладательницей этих прекрасных океанов.
Она изучала меня, а я – её.
Как я уже говорил, само время было бессильно перед красотой Флавии. Всё тот же девически стройный стан, всё те же густые волосы, в которых нельзя было найти и одной серебряной нити, всё та же изящная, непринуждённая элегантность, что покорила меня столько лет назад, - всё осталось неизменным.
Менялось лишь выражение её лица. Флавия медленно, но неумолимо начинала хмурить свой очаровательный лобик, а уголки её губ слегка подрагивали.
Я был словно преступник перед судьёй, внимательно вчитывающийся в малейшие изменения мимики своего невольного мучителя, ибо от неё зависело, жить мне или умереть. Что немаловажно, преступник этот прекрасно понимал, что он виновен, он был готов первым это признать. Увы, красота Фемиды и нахлынувшие вслед за этим воспоминания были настолько ошеломляющи, что я онемел.
Первой не выдержала Флавия. Прикусив губу, чтобы не фыркнуть от смеха, она с самым серьёзным видом сказала:
— Майор Рассендил, некоторые мужчины, да и вы тоже, в своё время считали меня красавицей. Неужели это платье меня настолько полнит? Судя по вашему взгляду, вам хочется оказаться как можно дальше от меня.



Глава VI. План Фрица

Все трепетные объятия, слёзы радости и прочие сантименты я предпочту сохранить в своих чувствах, не доверяя их бумаге. По моему скромному мнению, я всю предыдущую главу делился ими с читателем настолько щедро, что при личной встрече постыдился бы смотреть ему в глаза. Подобная склонность к выражению оттенков души не слишком соответствует образу холодного английского джентльмена, с иронией относящегося к любым событиям, даже самым волнительным для иного, который я пытаюсь всеми силами создать на страницах моего романа.
Дальше же действие развивалось по вполне предсказуемому сценарию. Приказав подать чая и прочих приличествующих яств, королева Флавия задала вполне логичный и оправданный вопрос, которого я так опасался.
— Что же вас привело в Руританию, майор? — Флавии определенно нравилось поддерживать шутливый тон беседы.
— Горная форель, ваше величество, — подобный тон, к счастью, был в моих интересах. Чем дольше я мог избегать упоминания основной цели визита, тем лучше.
Впрочем, генерал фон Тарленхайм, сидящий рядом, полагал иначе. Бедняга Фриц совсем извёлся, ёрзая в кресле и вертя в руках чашку с таким неистовством, что импортный чай (я почти уверен, что английский, только он обладает таким насыщенным оттенком), выплеснувшись через край, оставил несколько трудных пятен на белоснежных форменных штанах господина советника. Я сделал себе мысленную пометку дать ему после окончания аудиенции рецепт пятновыводителя.
— Как интересно, майор Рассендил. Но я вижу вас здесь, в моём дворце. Если вы рассчитывали на богатый улов, то вынуждена вас огорчить: в местном пруду водятся лишь карпы, да и то, совсем плохонькие. Наш садовник не слишком себя утруждает уходом за братьями нашими меньшими.
— Увы, ваше величество, здесь мы, с прискорбием признаю, вплотную подошли к одной очень неприятной теме. Дело в том, что я где-то потерял вашего сына.
Воцарилась тишина. Фон Тарленхайм принялся медленно покрываться пятнами, попутно зеленея (он обладал каким-то потрясающим свойством кожных покровов изменять свой цвет в зависимости от перемены настроения владельца. С учётом того, что нормальным состоянием Фрица были испуг и волнение, его природный цвет лица был голубовато-серым), горячий чай тонкой струйкой лился на его бедро, окончательно приводя в негодность штаны. Либо генерал был стоиком (что представляется мне весьма и весьма сомнительным, памятуя о его попытках упасть в обморок в любой сложной жизненной ситуации), либо он испытывал некоторые проблемы с нервами ноги. Или же я сказал что-то лишнее?
Королева Флавия, почему-то мгновенно посерьёзнев, развеяла мои сомнения.
— У меня нет детей, майор.
Охватившее меня чувство стыда было подобно снежной лавине, буре, шторму. Я не поэт и не питаю склонности к излишним романтическим сравнениям, и потому не могу в полной мере показать посредством слов, насколько мне стало неуютно. Впрочем, в тот момент мой язык, на минуту потеряв связь с мозгом, решил всё за меня:
— Прямо гора с плеч! Так эта копия Михаэля не имеет никакого отношения к вам, моя королева?
Как ни странно, мне удалось разрядить обстановку. Флавия одарила меня долгим взглядом, а потом рассмеялась.
— Неужели вам не бросились в глаза эти брови или чёрные волосы? Нет, юный Рудольф практически не похож на свою мать, но я здесь совершенно не при чём. Должно быть, вы ещё помните ту несчастную француженку, что так любила Михаэля?
— Антуанетта де Мобан, ваше величество?
— Да, её так зовут, майор. Он всё ещё живёт здесь, в Стрельцау, Рудольф часто с ней видится, он очень славный мальчик.
— Мальчик? Моя королева, надеюсь, вы не называете его так в глаза?
— Ну отчего же не называю? У всех нас есть свои развлечения, майор.
— Готов поспорить, каждый раз бедняга багровеет и пытается проглотить собственную же сигарету.
— Как думаете, майор, может быть, мне стоит запретить ему курить в моём присутствии?
— Не нужно, моя госпожа. Зачем лишать себя и этого удовольствия? Маленький Михаэль, подумать только…
Мы засмеялись. Пожалуй, единственный, кто не одобрял нашего настроя, так это несчастный фон Тарленхайм. Игнорируя (не слишком успешно) неприятно липнущие к ногам штаны, советник осмелился вставить своё слово:
— Ваше величество, майор, чьим бы сыном ни были его величество Рудольф VI, его необходимо отыскать и вернуть.
Флавия, казалось, даже на минутку задумалась.
— Советник, вы уверены, что это столь уж необходимо? В конце концов, у Руритании есть я, её законная королева.
Генерал фон Тарленхайм посмотрел на неё с таким ужасом, что королева не выдержала.
— Ну хорошо, хорошо, славный Фриц, если уж вы хотите приступить к поискам прямо сейчас, не смею вас задерживать. Главное, не забудьте захватить с собой побольше фонарей. Близится ночь, а ночью обнаружить Чёрного Рудольфа в Чёрном Замке ещё сложнее!
Фриц остолбенел.
— Ваше величество, так вы тоже думаете, что нашего короля держат в Зенде?
— Разумеется, советник фон Тарленхайм, — королева Флавия приняла очень величественный вид, всеми силами стараясь не засмеяться, - где, как не в Зенде, этом оплоте зла и тьмы, может быть заточён наш законный государь? Вперёд же, мой верный генерал и, - она кивнула мне, - мой верный рыцарь! И помните, судьба Руритании в ваших руках!
Выдержав насквозь пропитанную пафосом паузу, я с нарочито унылым видом вставил свои пять пенсов:
— Ну вот, опять спасать страну.
Бросив на нас, давящихся смешками, укоризненный взгляд, Фриц фон Тарленхайм удалился. Прежде, чем ушёл бы и я, королева Флавия успела мне шепнуть:
— Дорогой майор, не воспринимайте происходящее слишком серьёзно, милый Фриц уже почти год пытается попасть в Зенду, а полковник Берсонин его не пускает. И вот, господин советник наконец-то нашел благовидный предлог, чтобы туда пробраться.



Глава VII. Зенда

Находясь в изрядно приподнятом настроении, я скакал к Зенде. Даже лунный свет, выхватывающий из тьмы отдельные фрагменты и резкие очертания, не способен был настроить меня на иной лад. Нет-нет, как бы мрачен ни был окружающий меня пейзаж, моё сердце видело его иначе.
Мы с Фрицем на белых арабских единорогах неслись вдоль бескрайних полей бесконечно прекрасной весенней Руритании, в воздухе пахло цветами и свежестью, а под копытами наших скакунов распускались цветы. Очаровательные скалы и холмы были уютно подсвечены тёплым лунным светом, заставлявшим наши латы сверкать. Атласные плащи с вышитыми на них гербами развевались по ветру.
Мы вновь миновали последствия проказ шаловливого медвежонка. Я даже пожалел его, памятуя об очаровательной головке с премилыми мохнатыми ушками и крохотными жемчужными зубками. Полагаю, люди были чересчур жестоки к бедняжке. В конце концов, он просто хотел поиграть с лошадками, солдатиками, пушечками и прочей истинно мальчишеской ерундой. Как можно было винить немного увлёкшегося малыша Грюнвальди?
Наконец, на горизонте показался замок огнедышащего дракона, куда нас и отправляла прекрасная королева. Покрепче сжав копьё, я пришпорил единорога и во весь опор помчался к воротам. Фриц, надо отдать ему должное, дышал не меньшим энтузиазмом и, проникшись важностью и эффектностью момента, не отстал, выдержав этот бешеный темп. К сожалению, всё опять стало на свои места, когда, спешиваясь, рыцарь умудрился уронить забрало.
Нет, этот человек не создан для моноклей.

Стоящий у ворот часовой долго и придирчиво изучал нас с Фрицем. Почтенный фон Тарленхайм съёжился под его взглядом, пугающим даже во тьме, вероятно, судорожно пытаясь понять, стал ли грозный страж свидетелем его очередного провала. Иной бы не обратил внимания на такой пустяк, как уроненный монокль, но, очевидно, не этот часовой, с таким уж надменным видом он взирал на несчастного Фрица. Вся укоризна веков была заключена в этом взгляде. Или нет. Кто знает? Лично я не очень хорошо вижу в лунном свете, чего, кажется, не скажешь о Фрице.
Через некоторое время мой спутник наконец осознал, что часовой тут не поможет, и имеет смысл постучать в ворота.
Нам отворил достаточно неопрятного вида человек в накинутом на плечи мундире. Он поднял фонарь повыше, изучая нас. У меня даже закралось подозрение, что он с первого взгляда опознал в почтенном фон Тарленхайме советника, но не подал виду. В конце концов, в каждой работе есть свои приятные преимущества. К тому же, беспомощное выражение лица Фрица стоило того.
Поняв, судя по всему, что наши лица вызывают доверие или, по крайней мере, как в случае с Фрицем, сострадание, человек с фонарём провёл нас прямиком в караульное помещение. Там, в чаду, располагался и его стол, освещённый лишь несколькими свечами. Устроившись поудобнее, верный вассал герцога (да, надо сказать, выглядел он так молодо, что можно было с полной уверенностью утверждать, что он мог нянчить на коленях не только Чёрного Рудольфа, но и Чёрного Михаэля) принялся тщательно изучать наши документы. Если я правильно помню, крайне ответственный солдат не только внимательно прочёл все бумаги, но и посмотрел каждую из них на свет, понюхал и даже откусил кусочек от приказа Её Величества и принялся его жевать, пристально глядя прямо на фон Тарленхайма. Фриц нервно сглотнул и старался не дышать.
Меня всегда интересовало, как бы вёл себя господин советник, если бы хоть какая-то часть документов была заведомо фальшивой. Вероятно, умер бы на месте.
Эта исключительно зрительная дуэль могла бы продолжаться ещё достаточно долго, если бы в караульное помещение не вбежал запыхавшийся молодой солдатик. Испуганно вытаращив глаза, он воззрился на сидящего.
— Господин полковник, я…
Молодой человек готов был, очевидно, провалиться сквозь Зенду, если бы тому не мешал каменный пол.
Сидящий фыркнул и пожал плечами.
— Мне всё равно не спалось, мой юный друг. К тому же, ваша нерасторопность позволила мне лично встретить наших дорогих гостей. Какая удача, — добавил он, обращаясь уже, скорее, к самому себе.
Полковник закурил от свечи, затянулся и выпустил густую струю дыма прицельно в сторону фон Тарленхайма. Оставив Фрица мотать головой и натужно кашлять, он подошёл прямиком ко мне и протянул руку:
— Полковник Берсонин.
Ах вот оно что. Теперь ясно, почему это лицо показалось мне знакомым. Старый враг. Да и не враг уже даже. Старый знакомец.
Я ответил ему крепким рукопожатием, стремясь всем своим видом показать, что вражда осталась в прошлом, а сейчас мы просто два старых вояки, которым будет приятно вспомнить былое, сидя у камина и наслаждаясь руританским вином.
Не думаю, что полковник смог оценить мой порыв. И как я мог позабыть, что в прошлый раз умудрился отхватить ему правую кисть? Всё это время я обменивался рукопожатием с протезом.
Берсонин ухмыльнулся, не выпуская из зубов сигареты.
— Полковник, мы здесь по приказу Её Величества, королевы Флавии. Ваш долг — дать нам осмотреть замок, - господину советнику удалось наконец-то привести себя в порядок.
Берсонин щёлкнул каблуками и отдал честь протезом:
— Долг есть долг, господин советник, — полковник вновь расслабился, — вот только время позднее. Могу ли я надеяться, что вы согласитесь разделить со мной скромную трапезу и не менее скромный ночлег?
Он вновь ухмыльнулся и, запахнув мундир, направился к выходу из караулки, по пути хлопнув почтеннейшего фон Тарленхайма ладонью по спине. Фриц вздрогнул.

В главной зале, обставленной в спартанском духе, нашлось место и достаточно большому дубовому столу, за которым легко бы уместилось человек десять. Сегодня же за ним сидело только трое.
Смертельно бледный (не знаю, почему я продолжаю давать ему эту саму собой разумеющуюся описательную характеристику) советник фон Тарленхайм, старающийся не смотреть лишний раз на сидящего напротив полковника, силился, судя по всему, найти Чёрного Рудольфа на дне своего бокала. Берсонин же не сводил глаз с Фрица. Точнее, не сводил глаза. В зале было значительно светлее, нежели в караульном помещении, что позволило мне заметить: второй глаз был стеклянным. Неужели тоже моя работа?
Наконец советник собрался с духом:
— Где Рудольф?
Берсонин удивлённо изогнул бровь:
— Прошу прощения?
Руританское белое было искренне возмущено и готово к смелым поступкам:
— Где Рудольф, я тебя спрашиваю? Я ведь точно знаю, что он здесь. Я это нутром чую! — для убедительности Фриц поскрёб мундир на груди.
— Вы проницательны, советник. Он справа от вас, - Берсонин искренне наслаждался ситуацией.
Фриц проворно (чересчур даже проворно) повернулся вправо и посмотрел на меня. Я улыбнулся. Советник вновь вернул всё своё внимание полковнику.
— Ты мне тут не паясничай! Я говорю о короле.
— А.
— Я точно знаю, что это твоих рук дело. Если король куда-то пропал, то он точно в Зенде.
— А разве король куда-то пропал?
Воцарилась тишина. Это был достаточно занятный момент. Казалось, именно сейчас во всей яркости видна разница между этими двумя.
Берсонин, спокойный, даже вальяжный, не моргая, смотрящий на собеседника, которого только что вывел на чистую воду, причём совершенно случайно. И Фриц, напряжённый, нервно сжимающий в руках бокал.
Осознание собственной несостоятельности как дознавателя и тонкого дипломата сменилось у фон Тарленхайма новым приливом отваги.
— И он ещё спрашивает! Не хочешь говорить по-хорошему, подлец?! Ну да ничего, я тебя всё равно заставлю говорить.
Я посмотрел на полковника. Он едва заметно мне кивнул и поставил бокал.
— Господа, позвольте вас проводить. Полагаю, вы несколько утомились.
Фриц, старавшийся изо всех оставшихся сил сохранить начальственный вид, что-то пробурчал, но позволил себя увести.

В дверях спальни Берсонин удержал меня за рукав и шепнул:
— Рассендилл, поменьше пыла. Нам не нужно повторения истории.

Оставив меня размышлять над смыслом его слов, полковник вручил мне свечу, напоследок ещё раз иронично отдал честь и удалился. Я проводил взглядом его коротко стриженную седую голову и вошёл в спальню.




Глава VIII. Чёрная тайна

Как следует отдохнуть мне не удалось. Едва стих стук сапог полковника Берсонина, как послышались другие шаги. Мягкие, шуршащие, словно кто-то крался.
На пороге возник фон Тарленхайм, держащий в одной руке свечу, а во второй — сапоги. Фриц с видом опытного мастера дворцовых интриг приложил палец к губам и, войдя, плотно закрыл за собой дверь.
— Вы тоже подумали, что я пьян?
Фон Тарленхайм светился гордостью даже в темноте.
— Да, у вас очень естественно получилось, друг мой.
— Это такой манёвр, Рассендилл. Военная хитрость. Пока они думают, что мы с вами спим, мы обыщем Зенду!
— Узнаётся школа полковника Запта.
— Что?
— Как вы планируете действовать, мой командир?
— Хитростью.
— В этом я, признаться, не сомневался.
— Начнём с подземелья. Уверен, Берсонин прячет короля именно там.

Мне чудом удалось уговорить храброго фон Тарленхайма обуться, и мы, крадучись, отправились на поиски законного короля. Увы, наша авантюра оказалась не столь увлекательной, как рассчитывал Фриц. Безусловно, заглядывать за все приоткрытые двери было интересно и поначалу не лишено определенной изюминки, но через десять комнат откровенно приелось. Тем более, что в внутри никого не было. Зенда была почти пуста.
Добраться до подземелья нам так и не удалось.
Моё внимание привлекла незапертая дверь, которая вела в неизвестную мне ранее комнату. Войдя, мы с Фрицем обнаружили, что внутреннее убранство было достаточно необычно и в некотором роде изысканно. Пройдя по лежащей на полу медвежьей шкуре, я подошёл к кровати, накрытой шёлковым пологом с вышитыми на нём цветами. На изящном туалетном столике располагались соответственные же принадлежности. Стоящий рядом пуфик был практически скрыт лежащим на нём боа. Фриц поднял этот крайне подозрительный предмет, несомненно, способный помочь в раскрытии истинного местонахождения Чёрного Рудольфа, и принялся задумчиво вертеть в руках.
Я же, ввиду своей врождённой простоты и неспособности к подобным сложным рассуждениям, нашёл более тривиальный путь, взглянув на соседнюю стену и обнаружив в ней ещё одну дверь. Полный решимости и движимый какой-то внутренней силой, которую принято величать интуицией или же наитием, я двинулся вперёд.
— Рассендилл!

Я обернулся. Пока мы были увлечены местной обстановкой: я — дверью, а Фриц — боа, мы не заметили, что нас раскрыли. Как же это позорно для настоящего разведчика!
К успокоению своей совести, могу сказать, что лично я разведчиком никогда не был. Фриц, по вполне понятным причинам, тоже. Берсонин же, стоявший в дверях, имел поистине кошачьи способности в этой области. Впрочем, возможно, нас подвела чрезмерная увлечённость этой занятной комнатой.
— Рассендилл, я же вас предупреждал.
— Ничего не мог с собой поделать, соблазн был слишком велик.
Но полковник явно не был настроен на шутливую беседу. Об этом свидетельствовало если не его лицо, то хотя бы обнажённая сабля, зажатая в левой руке.
— Рассендилл, на кону судьба Руритании. Отойдите от двери, - он, казалось, только что заметил Фрица, - а вы положите боа!
— Но чьё оно?
— Моё.
Слова сочились ядом. Но Фриц был крепким орешком. На него снизошло то состояние, в котором, как я заметил, некоторые люди пребывают постоянно, жутко осложняя окружающим жизнь.
— Ваше? Полковник, я никогда бы не подумал…
Берсонин страдальчески вздохнул и метнул во Фрица убийственный взгляд. Разумеется, этого господин советник тоже не заметил.
Я, воспользовавшись этой заминкой, встал ближе к стулу.
— И комната эта тоже ваша?
Берсонин уныло покосился на Фрица.
— Очевидно.
— У вас хороший вкус, полковник, — мои руки легли на деревянную спинку.
Фон Тарленхайм опередил меня. В неимоверно героическом порыве он бросил боа прямиком в его владельца, сам устремляясь в этом же направлении и, совершенно очевидно, имея целью пожертвовать собой во благо Руритании. Берсонин увернулся и от боа, и от советника, с той лишь разницей, что последнего он приложил рукоятью по голове. Фриц осел.
— А вы стали подозрительно милосердны, полковник.
— Не ваше дело.
— Моё, дорогой друг, моё. У меня даже приказ есть.
— У меня тоже есть приказ, Рассендилл.
— Ну вот и чудесно, тогда вы меня отлично понимаете. Тем более, что мой приказ исходит от особы королевских кровей.
— Вы не поверите...
— Нет, не поверю, — я пожал плечами и поднял стул.

Признаться, мне уже давно не случалось использовать предметы мебели в качестве оружия. В молодости я мог бы написать целый трактат на эту тему, снабдив его очень точными и понятными иллюстрациями. Иногда я думаю, что меня мог ожидать настоящий успех, решись я когда-нибудь на эту авантюру. Как знать, возможно, однажды, когда я уйду на покой, то смогу посвятить себя литературе.
Сейчас же, несколько разбалованный всей этой войной и, следовательно, отвыкший от подобных развлечений, я серьёзно рисковал. Если не собой, то, по крайней мере, здоровьем полковника Берсонина. К счастью, бедолага и не подозревал о том, какие мысли меня занимали, когда я рванулся в бой со стулом наперевес.
Наши шпаги с лязгом скрестились. Точнее, его сабля застряла в спинке стула. Как ни крути, дуб – хорошее дерево, крепкое. Пока Берсонин пыхтел, стараясь освободить клинок, я, крепко держа стул обеими руками, несколько меланхолично рассуждал, поглядывая на противника.
Что же движет этим человеком? Зачем он, убелённый сединами, так ревностно охраняет заветную дверь? Что за ней, за этой дверью? Какую страшную тайну скрывает Зенда на этот раз? Неужели Фриц был прав, и короля держат здесь? Кому это нужно? Да и зачем?
Что же, сердце моё — не камень. К тому же, во время нашей прошлой встречи Берсонин был ещё правшой. Сколько бы воды с тех пор ни утекло, а полковнику, приходилось признать, было сложно орудовать саблей.
— Может быть, вам помочь? — признаться, у меня уже руки затекли держать проклятый стул.
Берсонин фыркнул и сквозь зубы процедил:
— Идите к чёрту.
Собравшись с духом, полковник рывком сумел вытащить саблю и даже совершить один выпад.
Приходится признать, бывают такие случаи, когда и одного выпада бывает достаточно. Один единственный удар, попав в цель, решает судьбу целой страны, целого народа. Возможно ли такое? Справедливо ли это?
Как знать, я этого сказать не могу. Здесь, как и на поле боя, всё решает судьба. Кому пасть, пронзённому сталью, а кому решительно попрать тело побеждённого и установить новый порядок, свергнуть династию, изменить всё устройство общества. Изменить мир, в конце концов, повинуясь одной лишь собственной прихоти, закрывая глаза на желания целого народа или хотя бы отдельных его представителей.
Как ужасно, когда такие глобальные, всеобъемлющие вещи могут зависеть от одного единственного сабельного удара.
Заслуживают ли многовековая культура, традиции, существующие порядки и произведения искусства подобной участи? Неужели всё в этом мире находится в подвешенном состоянии, словно бы ожидая каждое мгновенье, что может обратиться в прах?
Заслуживает ли Руритания этого? Бедная Флавия, что, если я подвёл её, так и не выполнив приказа, не оправдав её доверия. Что, если Фриц тоже пал? У неё ведь не останется в этой стране никакой поддержки, не к кому будет обратиться за помощью. Что станет с моей королевой? Кто уже этим утром придёт в её дворец, чтобы попрать все основы руританской государственности?
Их было две, тех, кто мне верил. Флавия и Руритания. Вдруг, я подвёл обеих? Что, если я пал, пронзённый сталью в самое сердце?
Что же теперь будет с ними? Неужели, им предстоит тоже пасть, быть стёртыми с лица земли, закружёнными в водовороте истории?..

Примерно таким бесполезным рассуждениям я предавался, пока мой недовольный, но крайне упорный противник, вновь пытался освободить клинок. На этот раз, из сиденья. Я непременно посвящу дубовым стульям целую главу в своём трактате. Клянусь, стараниями моего нового друга с резной спинкой, они это заслужили.
Дверь позади меня распахнулась с грохотом. Даже при всём мгновенно завладевшем мной любопытстве я не мог и помыслить о том, чтобы оглянуться.
— Отставить!
Голос казался подозрительно знакомым. Мой самоотверженный противник широко распахнул глаза. Видимо, этот эпизод вернул ему некоторую часть покинувших его сил, потому что Берсонин смог-таки вырвать саблю вместе с куском дерева. Продолжая угрожать мне клинком, полковник очень мягко обошёл меня и, пятясь, встал между мной и дверью.
Это позволило мне наконец обернуться и рассмотреть обладателя знакомого голоса.
Чёрные глаза, чёрные же с проседью волосы и неизменно чёрные брови, одна из которых гневно изогнулась. Много лет назад я уже видел это лицо, а всего лишь вчера — его молодую копию.
Для восставшего из мёртвых Чёрный Михаэль выглядел чересчур хорошо и свежо.
Я поставил стул. События приобретали интересный оборот.
— Вы?!
Возмущение Михаэля, очевидно, тоже признавшего во мне старого знакомца, не знало границ. И совершенно напрасно. В конце концов, наше прошлое было в некотором роде общим. Не говоря уже о том, что мы оба находились на ветвях одного и того же генеалогического древа.
— Коллега! — я сделал несколько шагов по направлению к Михаэлю, всем своим видом демонстрируя дружелюбие и открытость, — а не существует ли у нас в Руритании клуба бывших королей? Если нет, предлагаю сегодня же вечером исправить эту досадную оплошность.
Михаэль побагровел ещё больше, но высказаться так и не успел.
— Михаэль!
Вбежавшая Антуанетта де Мобан бросилась чёрному герцогу на шею.
— Доктор же сказал, что тебе нельзя волноваться, а ты что опять устроил? Лицо всё красное, а дышишь-то как!
Милая, добрая, заботливая и, главное, тонко чувствующая момент Антуанетта свисала с шеи герцога, продолжая причитать. Берсонин покосился на Михаэля, опытным взглядом прочитав выражение лица хозяина, а потом, вздохнув, убрал саблю в ножны. Война была окончена.
В воздухе повисла атмосфера мужской солидарности.
Михаэль, пребывая в лёгкой растерянности, положил ладонь на спину Антуанетты и даже несколько раз провёл по ней, очевидно, о чём-то задумавшись и глядя прямо перед собой. Гнев герцога утих.
Поймав мой взгляд, Михаэль едва заметно, чтобы не беспокоить лишний раз Антуанетту, пожал плечами. Я понимающе улыбнулся.
— Думаю, вы правы, Рассендилл, пусть этой ночью пройдёт первое заседание клуба бывших королей Руритании.
— И не только бывших, — в дверном проёме возникла худая фигура, окутанная табачным дымом.
— И не только королей, — Михаэль обречённо вздохнул, — полагаю, мы все здесь в одной лодке.



Глава IX. Долг

Сидя в просторной зале, я внимательно слушал рассказ чёрного герцога. Как оказалось, он целый год провёл в Зенде, поправляя пошатнувшееся здоровье. А с войском всё это время был Руперт фон Генцау, который мало того, что приобрёл неожиданный патриотизм, так ещё и смог себя успешно выдать за Михаэля. И это при полном-то отсутствии сходства. Даже не знаю, какая из этих двух вещей беспокоила меня больше. Тот факт, что я не разглядел прекрасных личностных качеств Руперта в нашу прошлую встречу или серьёзные проблемы со зрением, которыми, судя по всему, страдает большая часть руританской армии. В какой-то момент я поймал себя на мысли, что начинаю сомневаться в том, что когда-либо вообще имел хоть какое-нибудь самое отдалённое сходство с Рудольфом V. Подошёл бы любой другой мужчина нужного возраста. Или ненужного. Или даже женщина. Я высказал часть этих соображений вслух. Михаэль одарил меня укоризненным взглядом и ответил, что славный Руперт показывается войску исключительно издалека, внушая соотечественникам приступы патриотизма.
Тут уж я поспорить не посмел.
Если уж Руперт проникся патриотизмом, то передать его окружающим он точно сможет. Берсонин, помнится, ещё что-то вставил про то, что ежели фон Генцау чем-то заражается, то считает своим долгом заразить как можно больше окружающих.
Тут я спорить тоже не стал, но сделал мысленную пометку.
Одним словом, в тот критический для страны момент Руперт умудрился спасти Руританию. Михаэль же тоже повёл себя в общем и целом правильно, оставшись в Зенде, и используя всё своё свободное время, чтобы помогать сыну разобраться в нелёгкой науке управления страной.
Насколько я понял из рассказа, юный Рудольф проявил гораздо больше таланта к политике, нежели его отец, который, казалось, был рождён для осады или обороны крепостей.
Внимательно всё выслушав и получив за полчаса полный экскурс в историю Руритании за последний год, я понял, что у меня назревает вполне закономерный вопрос. К тому же, в прошлую нашу встречу Михаэль не показался мне человеком, склонным к дружелюбной откровенности. Особенно с первым встречным старым врагом.
— Ваша Светлость, я польщён оказанным мне вниманием, но зачем вы мне всё это рассказываете?
— Не нужно никаких подозрений, Рассендилл, не в этот раз.
Михаэль окинул взором залу. Кажется, все были заняты чем-то своим. Антуанетта, найдя новую жертву для своей заботы, вдохновенно рассказывала юному Рудольфу о вреде курения. Берсонин о чём-то говорил с фон Тарленхаймом, не сводя с того глаз. Фриц с перевязанной головой выглядел уже не столь испуганным и даже пытался шутить. Во всяком случае, он нервно смеялся.
Чёрный герцог накинул на плечи шинель и, поманив меня за собой, вышел наружу. Надо сказать, некоторые люди отлично чувствуют уместность некоторых сочетаний содержания разговора и окружающей обстановки.
Мы вышли на балкон. Михаэль глубоко вдохнул ночной воздух и облокотился на парапет.
— Я нужен моей армии, Рассендилл. Вы, как человек военный, поймёте меня. Долго обман продолжаться не может. Рано или поздно Руперт будет раскрыт. И что тогда? Вы же понимаете, к чему это может привести.
Я кивнул. Что тут ещё можно было добавить?
— Мой сын был коронован, а я сейчас, вроде как, и не нужен вовсе. Политика — это занятно, но слишком быстро устаёшь от лжи. Тем более, что я никогда не был особенно хорош в ней.
— Не могу с вами согласиться, ваша светлость.
Михаэль пожал плечами.
— Иногда везло. Как повезло и сейчас. Надеюсь.
Он повернулся ко мне.
— Рассендилл, вы человек чести. Могу ли я попросить вас об одном одолжении?
— Ваша светлость?
— Этим утром я уезжаю к моей армии. Юный Рудольф остаётся с королевой Флавией. Она умна и обладает несомненными политическими талантами, но этого мало. Королю нужен советник. Вы видели Фрица.
Я хмыкнул.
— Рассендилл, я прошу вас стать для Рудольфа VI тем, кем был полковник Запт для Рудольфа V. Не лучшее сравнение, согласен, но основную идею вы, я полагаю, уловили.
Должен признаться, я не сразу нашёлся, что ответить. Такие перспективы, такие возможности. Бесполезный и ненужный в Англии, я мог ещё пригодиться здесь. И если дома меня практически выбрасывали за борт, то Михаэль щедрою рукою бросал мне спасательный круг. Не говоря уже о той статуи, что украшала мой новый корабль.
Уж не робкий ли оттенок надежды послышался мне в голосе грозного герцога? Нет, пора было прекратить мечтать о грядущем, тем более, что ответа в настоящем от меня дожидался не самый терпеливый человек на свете.
— Ваша светлость, насколько могу судить, я уже со вчерашнего вечера в должности.
Михаэль кивнул и крепко пожал мне руку.
— Я знал, что на вас можно положиться, Рассендилл.

Первое заседание клуба бывших королей Руритании плавно перетекло из ночного мероприятия в утреннее. За окном забрезжил рассвет.
Я никогда не любил зарю. Она означает, что либо вы проснулись слишком рано, либо планируете лечь слишком поздно. Слишком много этих «слишком». Но в этот раз причудливо окрашенное небо означало начало нового дня и одновременно с этим начало новой жизни.

Михаэль, уже в мундире, стоял и о чём-то говорил с сыном. Наверняка, наставлял. Или что там обычно делают отцы перед разлукой? Я любовался этой немного странноватой картинкой двух практически одинаковых королей (потом, наверняка, возникнет серьёзная путаница с портретами), когда ко мне подошёл Берсонин.
— А что насчёт вас, полковник?
— Насчёт меня?
— Герцог уезжает, вам теперь некого охранять в Зенде.
— Тоже верно.
— И куда же вы планируете податься?
— Ах, я всё забываю, что вы теперь свой, — Берсонин рассмеялся и хлопнул меня по плечу, — так Его Величество обо мне позаботился. Не вас одного назначили на почётную и ответственную должность в эту ночь.
— И в чём же будут заключаться ваши обязанности, полковник?
— Раз в месяц появляться при дворе. И непременно в белых атласных панталонах.
— Прошу прощения?
Берсонин ухмыльнулся и ушёл. Я некоторое время смотрел ему вслед, гадая, пошутил он или нет. Чёрт их разберёт, этих французов.

Тем временем, успев в очередной раз снять с себя заботливую Антуанетту, ко мне подошёл Михаэль. Всё важное и значимое было уже сказано ночью на балконе. Сейчас герцог только кивнул.
Он круто развернулся на каблуках, оставляя за спиной всё человечное и человеческое, превращаясь из герцога, которого мы все знали, а некоторые из нас даже любили, в Чёрного Михаэля. В Защитника Руритании. Из человека в символ.
Таким я его и запомнил. Стремительным, решительным, сильным и непоколебимым. Истинным патриотом. Самой сущностью Руритании. Я видел, как Чёрный Михаэль лихо вскочил в седло и помчался к своей армии, туда, где он был нужен.
Значит, пришло время и мне направиться туда, где нужен я. Вероятно, каждый в этом мире имеет какое-то предназначенное специально для него место. Моё место рядом с Чёрным Рудольфом.
Моё место подле королевы Флавии. Как и подобает рыцарю Её Величества.

@темы: Black Michael